23 июня. Черновики (Прогулка)

Белый широкий лист ждал, обещая волшебство, и Ленка ждала, касаясь пальцем цветных новеньких карандашей с золотыми надписями. Альбрехт Дюрер, гласила каждая иностранными буквами и Кира вспомнила портрет в энциклопедии. Красивый мужчина с золотыми вьющимися волосами, такие, наверное, будут у Мичи, если он перестанет их стричь. Очень хотелось попросить Ленку нарисовать его, Мичи. Или себя с парой драконов на витых цепях с каменьями. Но это все из тайны Киры. Лучше не рисковать.
Продолжить чтение

20 июня. Черновики, отчетное

Итак, роман о Кире, которая догулялась до иного восприятия реальности и вынуждена теперь столкнуться с уничтоженным ей самой куском прошлого, будет самым неспешным на сегодняшний день моим романом. Сюжет никуда не торопится, автор не волнуется о том, чтоб сделать читателю приятно, Кира внутри романа занимается исключительно своими делами, а не принимает прекрасные (или вызывающие) позы (или говорит слова) призванные заинтересовать и увлечь. Как-то Кире не до читателя, ей бы справиться с нехорошим, которое, оказывается, никуда не ушло, помирать не померло и вполне себе ядовито.
С 20 апреля по 20 июня я написала 12 авторских листов, позволив себе писать именно так, как текст хочет написаться сам. Следуя не за героями, которые, эх, отмочат то одно, то другое, нет. А за самим романом в целом. Пусть он будет таким, каким хочет.

8 июня. Черновики (Прогулка)

- Нашел. Выпей две сразу, да? Чаю хочешь? Или яичницу? Вот же. А я думаю, собака тебя покусала, что ли, бешеная. Откуда я знал, ну лежишь, может думаю, захотела полежать. Чего смеешься? Не-не, ты смейся давай.
- Ага. Захотела полежать, и поорать на тебя. Чисто просто так. От дурной головы. Я совсем дура, по-твоему?
- Была б умная, сказала бы сразу. Про ногу. А то вопишь, собирай манатки и уебуй отсюда говнюк и ключ мне верни.
- Что? – Кира от возмущения пролила на себя воду, – я не говорила такого! Ты придумал!
- Говорила. Не помнишь уже. Ну то ясно, не девочка ж. Память плохая.
Продолжить чтение

28 мая. Черновики

черновики.
Кира дернулась, оглянуться, ощущая себя разрезанной пополам временной границей. Будто лицо и вся передняя часть с рукой, опущенной под тяжестью портфеля, принадлежали прежней Кире, совсем еще девочке, что вернулась из школы. А другая рука, вцепившаяся в дверную ручку, спина и джинсовая задница, затылок с подколотыми длинными волосами – Кире нынешней, только что кивающей соседке.
- Олечка, у меня там кипит, – морщась, прервала собеседницу мама. И, быстро попрощавшись, соскочила с тумбы, легко, как девочка. Так же быстро снимая с головы железочки бигуди, разглядывала в полутемном зеркале блестящее от крема лицо.
- Ты чего растрепалась вся? Гнался кто-то? Эта Оля, вечно звонит, когда я занята. Руки вымой, ну почему я должна напоминать все время? Там каша и мясо в чугунке. Я скоро ухожу, у тети Веры родня приехала, надо повидаться. Ты, конечно же, не пойдешь? Тетя Вера обижается.
- Нет, – отозвалась Кира уже из комнаты, бережно, как стеклянный, ставя на диван потертый портфель и рассматривая свою руку, как чужую. Сознание мучительно расслоилось, и одна его часть, та, сильная, которая хранила Киру от воспоминаний о прошлом, неумолимо утекала, истаивала, уходя за спину, как вода стекает с плеч по бедрам и коленям, потом щекочет ступни, и вот ее уже нет, остались капли на быстро высыхающей горячей коже. Не высохла одна капля, засела в мозгу, беспомощная, годная лишь на то, чтоб отражать происходящее, которое из забытого прошлого стало вдруг реальным настоящим. Отражать, но не влиять и даже не комментировать, помогая заново пережить. Лежала, влажно переливаясь, где-то за лбом, в центре головы, еле слышно напоминая Кире – ты выживешь.
Выживу?
Страх заданного самой себе вопроса стал последней репликой диалога Киры и Киры. После него она осталась одна.

(последняя фраза написана криво, хотя смысл хотелось обозначить именно этот. Не слово было репликой, а страх, прозвучавший в мысленном, несказанном звуками слове. Потом еще покручу фразу)

“Прогулка”

25 мая. Черновики

Черновики.
Рядом мерно и тихо гудело что-то. Кира закрыла глаза, снова открывая их в контрастную реальность. Белый монитор и темнота вокруг. Не совсем темнота, у локтя на диване загорался в такт вибрации экранчик телефона, пускал через картинку значки вызова.
- Да? А… Не определился. Привет. Что?
Прижимала к уху гладкий мобильник, как лекарство, которое обязательно поможет, вот буквально сейчас.
- Я говорю, чего купить, говори, давай! Мы с пацанами в магазине.
- Что? Я… Илья, ну ты что в самом деле. Не знаю. Купи там чего. Себе.
Обмякла в кресле, по-прежнему цепляясь рукой за телефон и сильно притискивая его к щеке. Глупая Кира, прошляпила сумерки, совсем глаза хочешь испортить, упрекнула себя, закрываясь привычными мелочами от яркой картинки, все еще стоящей перед ней.
- При чем тут себе? – громогласно удивился телефон, – ну? Картошки надо? Сахару?
- Н-надо. И сахару. Надо.
Дернулась, отодвигая телефон: в ухе заорало свободным, как в пустыне или в море голосом:
- Кобзя! Так! Картошки! Умеешь выбрать? Смотри, чтоб самую-самую. Пять кило! Хватит пять? Кира?
- Хватит, – поспешно сказала Кира.
Встала, нашаривая ногой тапочек.
- Сахару тоже пять?
- С ума сошел?
- Плетень!!
- Что?..
- Сахар возьми! Откуда я знаю. Девушка! Девушка, епт! У вас чего это сахар дорогой и дешевый? А?
- Дешевого бери, – заорала Кира, пугая Клавдия, – одинаковый он.
- Колбасы? Куру?
- О Боже. Илья, перестань.
- Щаз. Уже немного осталось. А-а-а-а! Лук! Кобзя, лука, мухой!
- Полкило, – в панике встряла Кира, включая, наконец, свет и уходя в кухню, чтоб включить и там тоже.
- Килограмм, – согласился Илья, – девушка, подождите, мы яиц еще. И мороженого. И квас. Двушку! Чего это снова? У нас очередь. Нормально! Шоколад черный, да? Я две возьму. Белый себе. Нет, и молочный еще. Рыбы копченой. Капусты. Большой кочан?
- Несите уже весь лабаз, – отчаялась поучаствовать в процессе Кира.

(Прогулка)

17 мая. Черновики

Черновики.
Ветер с луны, была когда-то такая песня, пел ее кто-то взрослый, уверенным эстрадным голосом, и были там, среди обычных кокетливых строчек про любовь и девушек, пара совершенно ошеломительных, жутковатых, про синие дороги, по которым бродит слетевший с луны ветер, ночами, меняя все внутри тех, кто попал в него.
Маленькая Кира так ясно представляла себе эти пустые, залитые голубоватым светом дороги, полные странного ветра, умеющего менять, что ей становилось страшно и прекрасно одновременно. Она боялась оказаться там, и хотела оказаться.
- Вот, – сказала себе шепотом, оставляя на столике открытый ноут и поднимаясь. А в голове память повторяла следом за певцом: ‘ветер с луны, что ты делаешь, ветер с луны?’. Будто и он упоительно ужаснулся сказочному могуществу, летящему из ночного космоса.

10 мая. Черновики

Кира смяла фантик и сунула его в карман ветровки. Рассеянно скользя взглядом по старым и новым надписям, поворачивалась, чтоб прочитать их все. И снова замерла, сжимая в кармане руку в кулак. Сердце заныло.
МОЯ ДЕВОЧКА – сообщали острые буквы на закопченной стене, выше уровня глаз стоящего человека.
Мало ли, попробовала уговорить себя Кира, напряженно разглядывая острые очертания высоких букв, такие знакомые – по надписи на бетонной ограде старой лестницы.
Эти два слова были оставлены слева от проема и последняя буква А обрывалась, недописанная, как раз над линией выхода в соседний купол.
Там ничего нет, беспомощно сказала себе Кира, вытаскивая из кармана стиснутый кулак, да глупости, если бы дырка, понятно, но стена над проемом гладкая, он дописал бы тут. Не на другой стороне.
- Он? – спросило вдруг эхо в ответ на шуршание куртки, уточняя, и заговорило быстро, уже уверенно, – он-н, он-он, он!..
- Нет, – голос Киры возвысился и сорвался, она глотнула и повторила, – нет!
И замолчала, слушая. Но эхо, увлекшись предыдущим словом, кажется не обратило внимания на ее протест. Или Кира временно оглохла от волнения, так бывает, вроде и говоришь, а не слышишь, что именно.
Она встала, машинально проводя руками по куртке, оглянулась на свой рюкзачок, он казался терпеливым котом, а больше ей не у кого было просить молчаливой поддержки. И ватными шагами двинулась к надписи, глядя испуганно, будто боялась, буквы прыгнут и нападут, целя в шею и лицо острыми концами.

3 мая. Черновики

черновики.
Но шестерни скрипели, делая еще одни поворот. И через минуту она открыла глаза в темноту. Вокруг было ужасным все. Вещи, молчаливо коротающие ночь, смотрели на Киру, не отрываясь, все вещи. Книжный шкаф блестел стеклами, глядя на нее. И стеллаж, задрапированный холщовыми занавесками. Мутный настенный телевизор. Вазы на полках. Серая крышка ноутбука. Сброшенная на спинку высокого стула одежда.
Уже так было, подумала Кира, проваливаясь, как под непрочный лед, еще не в воспоминания, а в догадки о них, в воспоминания о воспоминаниях. Было. Со мной. Когда я боялась не чего-то конкретного, а целого мира, который толпится вокруг, глядя на меня тысячами аргусовых глаз. И никуда не скроешься, потому что это ведь мир, он везде. Я только не помню, почему так вышло. Чем он меня напугал, отвернув от себя. Оттолкнул. Но не отпустил.

Прогулка

 

и еще раз церцис.
(черновики)
А впереди на кусочке старой клумбы расцветал церцис, пурпурно-розовые грозди цветков, таких сочных, будто росли для еды. И летали вокруг отягощенных цветами ветвей толстые пчелы-плотники.
Тут Кира застряла надолго. Отвернувшись от криков и мелькания фигур, отгородилась направленным вниманием. За полетом плотников нужно было следить, замедлившись внутри, не дергаться, пытаясь поймать вороненых летчиков видоискателем, все равно рука не успеет, хотя такие с виду толстые и солидные. Но если стоять терпеливо, знала Кира, то в кадр попадет и зависший над пурпуром плотник, и сразу несколько, деловито ползающих по ветвям. А еще не нужно смотреть, что получилось, и прикидывать, как оно вышло. Не так это важно, понимала она для себя, убирая со лба прядки волос, чтоб не лезли в кадр, ну даже если не получится, я уже тут, и у меня получилась я, стоящая перед невероятным церцисом, полным цветов и черных гудящих пчел, будто кованых из синего металла.

11 декабря, юбилей в работе

Юбилей. Я написала 10-ю главу романа про Крис и Шанельку, 4 а.л. без одной странички. Как и положено книгам, писуемым без электричества, с перебоями воды, отопления, и деньгами, улетевшими на керосин, батарейки и прочие фонарики, в романе одно сплошное лето, легкий флирт и мимими мальчики и девочки всех возрастов.

6 декабря. Черновики

Мимо шли бесконечные люди, стремясь к морю, они уже загорали утром, потом вернулись на обед и отдых, и теперь снова шли – остаться на галечном пляже до самого заката. А подруги развлекались, сонными от сытости глазами осматривая прохожих – выискивали для Шанельки самцов.
- Вот, – Крис еле заметно поворачивала голову, указывая взглядом, – за теткой в синих шортах. Самэц?
- Этот, с шерстяными ногами? Нет, – отказывалась Шанелька.
- Если шерстяные, как раз самец, – убеждала Крис, кидая в рот кусочек салатного листика.
- Мы же фигурально! Не самэц, потому что самэц. А потому что не женщина. И весь из достоинств. А шерсть на ногах разве достоинство?
- Зимой.., – начала Крис.
- Не мерзнет, – закончила Шанелька, – понимаю. Сэкономим на штанах, если вдруг семья. А ходить с ним на каток, я в шубе, а он в шерстяных ногах? Не. Другого хочу.
- Вот! – Крис крутанула кистью руки, вроде демонстрировала собственное творение, – там, у куста, где тетки с бидончиками. Ну?
- В жилетке на голое тело?
- Зато какое тело! Высокое. Стройное.
- Длинношеее, – подсказала Шанелька, – тонкорукое. Худощавое. А кстати, “ща” это у него где?
- Какое еще “ща”?
- Если худо-щавое, значит, у него худая ща.
- Щи, – догадалась Крис. – Худые у него щи.
- А если здоровущие щи, тогда как? Толстощавый?
- Не отвлекайся! К нам уже кофий идет.
- Нет, – решила Шанелька, – какой-то он совсем не мужественный.
- Щами, – подсказала Крис, подвигая к себе белую чашку с ложечкой наискосок.