Собаки понабежали на куртку не просто так (они дырку на стене прикрывают (с)) – они работают стежкой на месте кокетки, и держат синтепон, чтоб не сбивался.
Искала картинку, чтоб в стиле грубого наива, наскальной живописи, с собаками-то думала и не найду, но обнаружилась совершенно чудесная работа, там еще дивные охотники-чукчи, яранги, упряжка и все восхитительно такое, как надо.
Чтоб не портить чужую прекрасную работу и не перегружать вещь, взяла оттуда только собачковый силуэт, пусть бегают)

Под катом еще два лоскута будущей парки

 

Ворд удобен тем, что его там и качать не надо, открыл и читай. Почитал пару страниц, плюнул, ушел. Или не плюнул )
Не знаю, нужны ли другие форматы, потому что судя по счетчику яндекса количество посещений там невелико (намного меньше, чем показывает их же гео-виджет), так что реального числа читателей я не знаю, тут только надо ждать скажет ли кто что, а говорят мало, и поэтому буду делать так, как нравится мне )
Страница для скачивания книг не изменилась, вот она рядом

http://tatuiro.ru/?page_id=710

А картинка этой книге будет принадлежна вот такая – с гнутыми иголками, что выросли среди степной травы. Она мне нравится)

Итак, “Нуба”, второй роман истории о Хаидэ.

С попугаями Блондиному семейству не очень везло.
Ее собственное полудеревенское детство прошло в окружении всякого зверья. Соседские куры, утки и гуси. Родные собаки и кошки. Ловимые старшим братом чижики, щеглы и синицы. Быстро, впрочем, отпускаемые. Транзитных животных вообще было много. В квартире без удобств сменяли друг друга ежи, ужи, черепахи, перепелки, суслики – все, кого можно было изловить в просторных степях за барачным поселком. Жили недолго. Не потому что умирали, а, под маминым мягким давлением, возвращалась им утраченная свобода.

Блонди с братом не особо переживали по этому поводу. Знали, бесхозного степного зверья еще много.
При переезде на новую квартиру – пятиэтажка, три комнаты! Ванная!! Туалет!!! – не взяли с собой любимую дворняжку Тузю.
Восьмилетняя Блонди очень по ней скучала. Но Тузька была созданием дворовым, всю жизнь имела собственную будку, да и Злая Бабушка не пожелала терпеть ее присутствия в роскошных новых пенатах.
Тузю отдали в рай. На территорию столовой паромной переправы. Пенсионерка Тузя получила персональную будку и паек от пуза. Очень потолстела. Но о Блонди не забыла. Каждый раз, когда родители приезжали в столовую, чтобы навестить заведующую Надежду Ивановну, Бло бежала к будке. Седенькая Тузя, облизав Блондины ладошки, с трудом поднимала на задние лапки-спички раскормленное туловище и дрожала в воздухе по-заячьи сложенными передними лапками. Служила.
Прибегала мама и, говоря утешительные слова про сытую Тузину долю, уводила зареванную Блонди.

На новой цивильной квартире сменяли друг друга, в основном, коты и кошки.
А когда стал входить в сознательный возраст Блондин сын Игрек, семья задумалась о прочих домашних любимцах.
Был хомячок. Игрек отнесся к нему без особого интереса. Маленький. Живет в банке, прячется в рваных газетах. Какает. Только и радости – дать кусочек яблока и смотреть, как ест он его, по-человечьи держа черными ручками.
Вот Блондиному папе хома полюбился. Дед Саша торжественно нарек зверька Фомичком и с удовольствием занимался его ежедневным выгуливанием на письменном столе.
Равновесие нарушила мама Блонди, склонная по-человечески общаться со всей живностью. Могла обидеться на комара, например.
Жалостно глядя на Фомичка, она произносила пылкие речи о необходимости свободы передвижения и равных правах для всех. Добилась своего. Фомичок был отпущен свободно бегать по квартире. Месяц все были счастливы.
Потом маме понадобилась какая-то вещичка с нижней полки в кладовке. И тут выяснилось, что Фомичок времени даром не терял. Все тряпочное, что находилось в квартире на уровне ниже колена, превратилось в ажурные кружева. Два покрывала, полная коробка шерстяных носков, старые платья и брюки в шкафу…
Потрудился Фомичок славно.
Разгневанная мама тут же на него обиделась. И Фомичок был сослан в частный домик, где жила подружка Игрека белобрысенькая Кристина.
Вскоре после изгнания выяснилось, что Фомичок был не только трудолюбивым, но и запасливым. В ящике раскладного дивана, в сложно выгрызенных тайниках старого полосатого матраса он скопил массу яблочных огрызков, арбузных корочек, сухарей и семечек. Вместе с останками матраса добро потянуло на десяток мусорных ведер.
Грызунов решили больше не заводить.

И тут Блонди заинтересовалась попугаями.
В детстве говорящий попугай был ее заветной мечтой. Перед каждым рейсом она, умильно заглядывая папе в лицо, пыталась такого попугая выпросить. Но папа лишь отшучивался. Даже не обещая. Провозить животных строго запрещалось.
На рынке продавались только волнистые попугайчики. Но все уверяли, что говорить их не научишь. Попугай и вдруг – не говорящий. Неинтересно…
Так и пребывала бы уже ставшая юной мамой Блонди в заблуждении, если бы однажды, за воспитательским обедом в детском саду, где она тогда работала, чтобы Игрек там воспитывался, не зашел разговор о домашнем зверье.
– Наш Петька вчера свое имя выучил! Наконец! – похвасталась нянечка Наташка, поедая сэкономленную котлету. У малышей не отбирали, нет. Просто с утра надо было нечаянно забыть подать на кухню список тех деток, которых родители не привели. И в обед с аппетитом съесть лишние котлеты.
Подробнее расспросив Наталью, Блонди вспомнила о детской мечте.
И – загорелась.
Два дня она, водя сына в сад и обратно, рассказывала ему о сказочных птичках – волнистых попугайчиках
На третий день ребенок торжественно заявил за ужином:
– Хочу попугая!!!
На семейном совете было решено, что попугайчик – птичка маленькая, красивая, живет в клетке. И вообще – идеальный подарок младенцу на пятилетие.
В ближайшие выходные счастливая Блонди потащила Игрека на рынок.
Вернулись они с парой попугайчиков, большой клеткой, специальной поилкой, каруселькой, звоночком и зеркалом. И коробкой ромашки.
Маме, в смысле – бабушке Нине было объяснено, что выбранный попугай оказался мужчиной семейным. Разлучать его с ярко-зеленой красавицей женой было бы жестоко.
– А ромашка зачем? – спросила бабушка Нина, подозрительно оглядывая облезлого голубого женатика.
– Продавец сказал, надо искупать, потому что могут быть паразиты-пухоеды на них, – ответила Бло, примеряя клетку к углам комнаты.
– Н-да, судя по этому – синенькому, на нем их немало обосновалось. Игрек! – воззвала бабушка Нина, – ты покрасивее не мог выбрать птичку?
– Он – бедный. Болеет. Мы его вылечим, – сказал мальчик, с горшка воспитанный в правилах христианского милосердия.
Бабушка закатила глаза и вздохнула.
– Самого паршивого, небось, выбрал? – вполголоса спросила у Бло, – вот сдохнет – реву будет!
– Ну, мам… – отозвалась Блонди с табуретки.
Клетка обосновалась на шкафу.

Возмущенные Кеша и Ксюша были бережно вымочены по самые шеи в крепком растворе ромашки и заселены в проволочный дворец. Потекла спокойная семейная жизнь. Попугайчики сидели рядышком, переговаривались на непонятном языке, ели, пили, мусорили на шкаф. Говорить с Блонди не желали.
Игрек подсыпал им корм, менял воду. Интересовал их мало.
Птичкам вполне хватало друг друга.
Через пару недель бабушка спохватилась и произнесла речь о свободе и равных правах.
– Посмотри, какие скучные! – наступала она на Блонди, жестикулируя посудным полотенцем, – они же птицы! Им полетать надо! Эх, вас бы так – в клетку!
И, смерив Блонди с Игреком возмущенным взглядом, уходила в кухню. Сильно гремела тарелками.
В конце-концов Блонди уступила и выпустила пленников. Парочка полетала по комнате, обследовала закоулки. Облюбовала себе угол мебельной стенки. И часами Кеша с Ксюшей сидели там, неодобрительно обсуждая перипетии жизни людей. Говорить по-прежнему не желали.
Но жить в квартире стало веселей.
Попугайчикам понравилось гадить по периметру стенки, свешивая с нее хвосты. Накаканное они заботливо засыпали мелкими обрывками газет, которыми бабушка Нина в незапамятные времена стенку застелила.
Каждый день приходилось по три раза соскребать с пола какашки. Блонди поражалась, как много могут нагадить две крошечные птички.
Попытка согнать пару со стенки закончилась не слишком хорошо. Они обосновались на люстре и какали оттуда более кучно – в центр журнального столика.
Вскоре Кеша открыл для себя, что обои – тоже из бумаги! А так как со стенки все газеты были срочно убраны, то он коротал время, обгрызая бордюр вдоль всей комнаты. Порядка это не прибавляло. К тому же Кеша оказался туповат, и увлекшись, частенько сваливался в узкий промежуток между шкафами и стеной. Застряв, поднимал дикий крик. Ксюша, топчась по книжной полке, испуганно причитала.
Блонди, молясь и ругаясь вслух и про себя, метровой линейкой осторожно поддевала и, провезя по стенке, вытаскивала страдальца. Бабушка Нина пила корвалол. Игрек, прибежав с улицы за пистолетом или брызгалкой, довольно равнодушно заглядывал в комнату и убегал обратно.
Изрядно помятый Кеша возвращался к жене. Жалостно делился с ней впечатлениями. Ксюша опять причитала, чирикала, взмахивала зелеными крыльями. И парочка снова усаживалась рядом, сурово посматривая на людей сверху вниз и ругаясь.
Попытки снова заселить попугайчиков в клетку заканчивались пронзительными криками на целый день. И разбитыми в процессе ловли фамильными вазочками.
А тут еще Блонди с некоторым запозданием узнала, что пару попугаев говорить не научишь. Им и вдвоем не скучно.
На очередном семейном совете было решено попробовать вернуть попугайчиков продавцу. Уж, как-нибудь.

Продавец, разнеженным взглядом осмотрев похорошевшего Кешу, предложил обменять пару на – и махнул рукой в сторону большой клетки – да на любого из этих красавчиков!
Игрек пленился ярко-желтым птичиком с рубиновыми глазками.
На удивление смирный попугай был торжественно заселен в клетку и наречен Лимончиком. Игрек от клетки не отходил.
Пару дней Лимончик смирно сидел на жердочке. Становясь все скучнее.
На третий день прибежавшую с работы Бло встретил горестный рев. Умер Лимончик. Игрек был безутешен. Не в силах слушать громкие страдания сына, Блонди понеслась на рынок.
И купила белоснежного с голубыми крыльями Снежочка.

Игрек обиделся. На маму, на бабушку, на Ксюшу с Кешей. Пытался обидеться и на Снежка. Но не получилось. Снежок оказался очень обаятельным птичиком. Меньше чем в три дня влюбил в себя всех домашних.
Встречал, радуясь, каждого. Садился на плечо. Топчась, легонько покусывал мочку уха. И – разговаривал. На своем попугаячьем языке. Но исключительно понятно. Произносил длинную радостную тираду, замолкал, вопросительно глядя на собеседника и, взмахнув крыльями, сам же на нее отвечал, меняя интонации.
Через пару недель в его чирикании можно было явственно различить укоризну бабушкиных монологов, тон, которым подшучивал над Игреком дед, воспитательные нотки Блонди и захлебывающиеся рассказы Игрека о дворовых происшествиях.
Семья умилялась и гордилась. Ни одно чаепитие не обходилось без Снежка. Он суетился среди чашек, радостно ахал над вкусностями, изнемогал, не зная с какого края откусить любимого сыра, выложенного на тарелку куском – с пять птичиков размером. Внимательно выслушивал чей-нибудь рассказ. И обязательно комментировал услышанное.
А через месяц заговорил без переводчика. Блонди ликовала. Умиляло то, что птичик не выговаривал звук “О”.
– Снежучик, – говорил он ласково, съезжая по Блондиным волосам в попытке заглянуть ей в лицо, – Снежучик хурушая птичка! Игрик! Ну, ма-а-ма-а! Печенька хучит Снежук!
А там, где слов не хватало, виртуозно дополнял сказанное интонациями.
Дед Саша гордо ходил по квартире с попугаем на макушке и с беломориной в руках. Посмеиваясь, поддерживал с птичиком беседу.
Снежок прожил в семье год, неизменно радуя домашних. А потом случилось то, что нередко и грустно случается. С попугаем на голове дед пошел открывать кому-то входную дверь. И Снежок вылетел. Пометавшись испуганно по лестничной клетке, выпорхнул из подъезда и улетел в сторону соседней пятиэтажки.

Все горевали. Несколько дней бегали по району, крича птичика по имени и перечисляя все выученные им слова. На весь день распахивали окна в кухне и комнатах. Расспрашивали детей в песочницах и бабушек на лавочках. Бесполезно…
А еще через месяц история с птичиком получила мистическое завершение.

Блонди, отчаянно зевая, вышла из комнаты рано утром – получить вожделенную чашку кофе. И – на работу.
Мама стояла у окна и внимательно на что-то смотрела.
– Блонди, – сказала она, убедившись, что дочь сделала пару глотков и уже почти проснулась, – поди сюда, посмотри.
Блонди встала рядом с мамой, держа в ладонях чашку.
На скамейке, освещенная косым утренним солнышком, сидела красивая черно-белая кошка. Сидела спокойно, с королевским достоинством, аккуратно составив лапки в белоснежных чулочках. Поглядывала вокруг желтыми глазищами. На земле Блонди углядела знакомую алюминиевую мисочку. Из набора, что они в походы с собой брали.
– У-у, какая!
– Это наша кошка, – сказала мама.
– Как наша? И давно?
– Нет, но – наша.
– Ага, и уже из моей любимой миски ест. Мам, мы же договаривались, если заводить, то – сибирского кота. Чтобы с котятами не было проблем. Помнишь?
– Помню, – согласилась мама. И повторила, – это теперь наша кошка. Она к нам пришла. Зовут – Катя.
И ушла на рынок.
Блонди махнула рукой и смирилась. Кошка действительно была хороша.
Ночевала Катя в семье. Всем понравилась.
А на следующий день, когда Блонди была дома одна, Катя ушла. И пропадала несколько часов.
Высунувшись в кухонное окно на требовательное мяуканье, Бло глянула в палисадник и застыла.
Катя стояла среди растрепанной зелени и смотрела на Блонди. В зубах она держала задушенного белого попугайчика.
– Катя, – растерянно сказала Бло, ухватившись за подоконник вспотевшей рукой. И чуть расслабилась, увидев желтые перья на вывернутом крыле. Не Снежок.
– Катя, ты что, с ума сошла? Уноси немедленно, пока никто не увидел!
Катя еще мяукнула сквозь мертвое тельце, повернулась и скрылась в кустах.
“Я теперь – ваша кошка!”, – так поняла Блонди.
Вечером Катя уютно сидела на коленях бабушки Нины и мурлыкала, заглушая телевизор.

Сентябрь 2007
правка 2014

Вполне логично.

Еще обещали дешевые авиа-билеты.

Я не искала, но искали сами москвичи и выяснили, что например, долететь до Анапы, откуда в Керчь идет катамаран (три часа морем, плюс билет – тысяча рублей) все равно стоит не меньше десяти тысяч рублей, что, конечно, изрядно больше, чем указанная в сети цена жд билета до Краснодара (три с половиной тысячи рублей купе).
Так что, или задорого самолетом-пароходом, или подешевле – провести треть отпуска в поездах и на вокзалах.
Еще обещали дешевые авиарейсы в Симф, посмотрела только что на начало июня – нет цен ниже 12 тысяч рублей

Велкам!

Итак, зарплата. Ее нет, потому что нужно открывать счет в уже российском банке, чтоб туда ее на счет переводили. Но в трех открытых коммерческих банках дикие очереди, и все так поспешно открывают счета, что мне тут же вспоминается участь вкладчиков приват-банка… И стоять очередь нет времени и не хочется.

Деньги помимо зарплаты. Ни один российский банк НЕ РАБОТАЕТ с рублевыми переводами. Из России. (в еще одну Россию). То есть нужно открыть счет в коммерческом весьма сомнительном банке, и чтоб отправитель тоже открыл счет – обязательно в этом же коммерческом весьма сомнительном банке, и положил свои деньги, в надежде, что тут я их со счета сниму.

На данном этапе мне все время кажется, что через пару месяцев горожане увидят на дверях отделений болезную табличку “извините, не справились мы, ищите ваши вклады где-нибудь на просторах родины”
Опасения оправданы, ведь закрывались не только украинские банки, но и вполне приличные российские.
А чего это ты, Лено, такая вся банковская, пару раз комментировали меня читатели, склонные к простой пасторальной средневековой жизни, все бы тебе визы да банки, а попроще слабо?
Итак про попроще, то есть про почту и обычные почтовые переводы.
На почте стоит очередь. Нет, ОЧЕРЕДЬ. Там испуганные грозными бумажками (про отключение в случае неуплаты) керчане пытаются заплатить за коммуналку. Потому что до недавнего времени платежи принимали только там, врукопашную. И переводя деньги из одной валюты в другую. Потому что, как коротко говорят за стеклом “система полетела” (что бы это ни значило)
Длится это давно и конца этому не видно пока что. ОЧЕРЕДЬ общая. В ней нужно стоять, чтоб рассказать почтовикам, что мне бы перевод (ага из России в Россию), в рублях вот… и тогда почтовики, вроде бы, кивнут и деньги закажут. Чтобы получатель их потом получил. Сама я технологию двойного стояния в очереди не проверяла, это соседка радостно рассказала, помахивая свежеполученными бумажками, которые неделю вызволяла из почты, бегая по городу и выстаивая очереди.

К городским засадам, относящимся к попытке получать денег, чтоб жить, относятся и общие, глобальные. Вы, наверное, уже знаете, что яндекс-кошелек стал мне бесполезен. На него читатели кидали мне виртуальные денежки, от сорока рублей за один раз. И когда денежек набиралось симпатично, я переводила их на карту Виза приватбанка и обналичивала. И расплачивалась этой картой в магазинах! И получала деньги в банкомате! И гордо чувствовала себя писателем, что зарабатывает литературой на хлеб, молоко и любимые рошановские и свиточевские шоколадки. Хорошо, не успела привыкнуть, раз семь, наверное, гордо обналичила.
Где карточки приват-банка вы уже в курсе.
А в яндексе я теперь не имею права получать любые денежные переводы, если у меня нет паспорта рф. А даже когда он будет – граждане других стран не смогут посылать мне яндекс-деньги, ибо им надо пройти идентификацию. Я сходила почитала процедуру идентифицирования. При словах – “страницы, заверенные нотариусом” поспешно закрыла вкладку и попрощалась с яндексом. Потому что я не настолько великий писатель, чтоб мои читатели шли на такие жертвы, чтоб кинуть небольшую деньгу.
Я, кстати, делала расчет именно на невеликие суммы, но от многих, а не на царские подарки от друзей, спасибо им все равно, ну об этом я в другой раз расскажу подробнее.
А вчера мне рассказал админ, что оплачивает сайты на хостинге, где висит и мой сайтик Татуиро, что с него потребовали данные рф паспорта – при оплате хостинга. Значит, потребуют и от меня тоже. А паспорта нет. И когда – неизвестно. Чтобы сдать документы, в каждом пункте приема документов – ОЧЕРЕДЬ!

К деньгам отнесу и оплату телефона. Я все еще с некоторым испугом и последующей радостью плачу за телефон в сети. И карточек не покупала, да уж больше года точно. И вот вчера выяснилось, что в городе не работают терминалы, принимающие оплату за телефоны. Вот просто не работают и все. А карточки продаются с такой ошарашивающей наценкой, что рука не поднимается переплачивать в среднем 25 процентов от стоимости карты. Я верно посчитала, если карту достоинством 40 грв продают за 50, это же четверть ее цены?

И да, с 1 июня гривня уже не будет ходить наравне с рублем, хотя первый срок называли – до 2016 года и солидно уверяли – да не волнуйтесь, успеете потратить, перевести, обналичить, снова перевести… И ничего не потеряете…

Что-то длинно вышло, а я и про магазины не написала)))
Вот пара слов и хватит.
Народный супермаркет АТБ победно сверкает пустыми полками. Нет молочных продуктов, нет выпечки и кондитерки, нет печенья в обертках, уже пустеют полки с соками. И вчера, о издевательство – на полках, где стояло молоко – стоят сомкнутыми рядами бутылки пепси! И правильно, молока захотели, вот вам чиста расейский продукт, с медведем и балалайкой – пепси-кола. На здоровье!
На кассах продавцы дают сдачу гривнями с рублевых сотенных и полусотенных бумажек, и на отказ принимать такую сдачу лениво пожимают плечами – не хотите, аннулируйте товар, а нету у нас сдачи в рублях.
Вчера я не победила, выскочила с семью гривнами сдачи и шепотом молодой мамочки – смотри, какая злая тетя приехала. Меня правда, пепси вывело из равновесия.
Так не во всех магазинах, потому зашла в другой, очень хорошо купила там две пачки сигарет, отдавая деньги вперемешку (вместе считали, чего там у нас получается) и я с тоской полюбовалась полками, забитыми украинским шоколадом. В АТБ его уже почти нет.

Ну, про гарантированное подорожание всех продовольственных товаров на 20 процентов, потому что они российские придут, вы уже знаете, об этом кругом пишут.
Кажется, я ничего не забыла, про деньги.
Как всегда повторю – пишу только о том, с чем сталкиваюсь сама. А если мне захочется поразмышлять или напророчить чего, я это отдельно.

в этом банке застрял перевод от сына, тот самый, за которым я собиралась с бутербродами – устроить пикник на обочине Ленты, теплым майским днем, пока очередь движется.
Теперь пикник отменяется. Что будет с переводом неясно, потому как странные формулировки “со следующей недели… в новом формате” доверия не внушают, и мы это уже проходили с несколькими банками.
На сайте я побывала, да http://www.sberbank.ua/info_client/view/36/

Вообще, когда выхожу в город, то всяких новостей у меня есть, но проходит пара часов и мне становится ужасно тоскливо все это пересказывать и рассказывать.

…Вдохновенная пенсионерка в своей стихии, что напала на меня около приватбанка с воплями “видите, маленькая какая ЖИВАЯ ОЧЕРЕДЬ! Скорее бегите и стойте, стойте ее, она маленькая, она очередь!” и на мой ответ, что я для мамы списки фотографирую, а вашу маленькую живую она не выстоит, помрет еще в ней, такой прелестной, бабулечка продолжила вопить по инерции “ну и что, ну и пусть, но очередь же ма-а-аленькая и такая живая” (примечание меня: маленькая живенькая очередь вылезала хвостиком на ступеньки и тротуар, следовательно, часа два или три в ней реально было протомиться)…

…Дивная собеседница, бывшая моя сотрудница, напрочь убившая мне мозг ответом на мой вопрос “тебе лично жилось плохо год назад?”
А сказала она следующее:
- Год назад? ну… ну как бы… да… как бы и ничего… Но!!! Я уверена, что это был БЫ уже БЫ последний год БЫ, когда жилось хорошо, и сейчас БЫ уже что делалось БЫ тут БЫ!
А после добавила феерическое, чтоб уж меня аргументами задавить:
- Не видишь, что ли, что делается на Украине сейчас???

Короче я сбежала, долго снимала дивные брызги фонтана на фоне елок, еще немножко поснимала чудесных мальчишек на великах, потом купила пачку винстона (продавщица с усталым вызовом мне сообщила – да, подорожали!), без воркотни отдав на две гривны больше, чем за предыдущую.

О, зато после всего я встретила другую свою бывшую сотрудницу, и вот с ней мы долго болтали ниачем (о мужчинах) и это было прекрасно, и я ее люблю.

Кстати, на картинке немножко видно меня )

Шла через ветер, держа в кармане зазябшую руку, и другой, в целой перчатке, придерживая капюшон. Чуть не погибла там, в самом прекрасном месте, в тайной бухте, испытала, может быть, впервые в жизни смертный страх, когда повисла, утыкаясь лицом в шершавый камень, который молча и равнодушно смотрел ей в глаза, и не опустил бы каменного взгляда, если бы сорвалась и загремела вниз по острым обломкам. И сейчас, в плоской степи, где впереди маячила крыша белого большого дома – одного на всю бухту, поняла – она не владеет и не повелевает: такая же часть, как ветка, оборванная ветром или как сожженная летним пожаром трава. И, кажется, это начало перемен. Надо справиться.
Пашка бежал навстречу, цветной свитер мелькал под расстегнутой курткой.
- Ты куда провалилась? Батя машину вывел, ищет тебя. Олеська сидит, ехать же пора.
Пошел рядом, тяжело дыша и вкусно втягивая морозный воздух, посматривал сбоку.
- А ты чего такая? Извозилась вся. О! Слышишь?
Она ждала услышать далекий мужской голос, но капризно загудел клаксон – видно, Ласочка соскучилась сидеть в машине.
- Черт, да ты упала, что ли? Со скалы сорвалась? У тебя рука рассажена.
- Ладно, живая же. Отцу не говори, хорошо?
Пашка хмыкнул. Голова Фотия показалась над скалами – он поднимался по тропе с общего пляжа. Встретились у ворот, и он быстро оглядел Нику, открывая дверцу машины:
- Все нормально, – сказала она, пока не стал тоже задавать вопросы, – поскользнулась на камне, у самого песка, упала, нестрашно.
Пораненную руку сжала в кулак и сунула в карман. На переднем сиденье Нивы Ласочка разглядывала ее через стекло. Ника помахала ей рукой в перчатке. Та вдруг улыбнулась в ответ – так нежно, с такой неподдельной радостью, что у Ники дрогнуло сердце. Вот же какой хамелеончик. Ясно, почему она никак не шагнет из центра мира, не выпускают ее оттуда, тетешкаются, лишь бы вот так посмотрела снова и снова.
- Ника, нам пора, время, – Фотий приобнял за плечи, подержав, отпустил.
Она обрадовалась, что не полез целоваться. Под взглядом Ласочки было такое чувство, что они голые на ветру.
- Да. Да. Езжайте уже.
Но когда шагнул к машине, не выдержала и позвала:
- Фотий.
Приподнимаясь на цыпочки, сказала в ухо над поднятым воротником куртки, раздельным шепотом:
- Я не шутила. Убью ведь.
- Понял, – серьезно кивнул он. И улыбнулся во весь рот.

В обед они сидели с Пашкой в кухне, умаявшись от работы на воздухе, молча ели, пылая намороженными ветром щеками. Потом Пашка сварил кофе, разлил его по большим фаянсовым кружкам и, откусив галету, посмотрел на Нику. У той на руке сверкал квадратик пластыря.
- Кто первый начнет?
- Давай ты, – Ника поставила кружку и приготовилась слушать.
Пашка фальшиво засвистел, вытягивая под столом длинные ноги, и она, отломив кусочек галеты, кинула в него.
- Знаешь, если решил сказать, давай уже серьезно. Привыкай, я никуда не денусь и я тебя люблю.
- О!
- Именно, дурак. В сыновья ты мне, конечно, не годишься, но вот братом назначаю. Колись, давай!
Пашка похлопал себя по футболке, ловя брошенный кусочек печенья, закинул его в рот.
- А знаешь ли, о, сестра Вероника, что в Багрово в клинике работает дядька Ивана?
- Ивана? Ваньки что ли? Который мидии дерет на скалах и у магазина толкает?
- Угу. Так вот… дядька его. В Багрово – доктор. Ну, он молодой совсем, с нами тусовался каждое лето. Батя когда Марьяну привез, они ее там на рентген, то се. А потом я приехал. Пока они там консилиум свой проводили, я к Геннадию сунулся, в кабинет. Что да как, да расскажи. А он мне – какого хера за девкой не глядишь, мало того, что она аборт тогда сделала, щас вот еще с ногой.
- А… – Ника поставила поднятую было чашку. Пашка независимо посматривал по сторонам, и лицо его было почти веселым. Только глаза сузились, и стал отцовскими, с жестким тяжелым взглядом.
- Какой аборт, Паша? Когда?
Он перевел взгляд на Нику, смотрел так, будто она виновата в чем-то.
- Я не стал спрашивать. Кивнул только и пообещал, что буду… глядеть буду получше.
- А как же? Ты не знал, да?
- Не знал! Другое знал, а этого нет! И что я? Стану у этого козла в белом халате спрашивать, ой-ай, а когда ж это моя бывшая девушка к вам наведалась!
Положил на стол кулаки. Теперь Ника видела в косом солнечном свет из окна, как подергивается его лицо.
- Бедная Марьяша…
- Бедная! – кулак с треском обрушился на столешницу. В кухне мгновенно обнаружился кот Степан – мявкнув, вывернулся из-под Никиной ноги и укрылся за печкой.
- Она, значит, бедная! Незнамо, с кем шастала, пока я тут горбатился с отцом да планы всякие строил, вот Марьяша выучится, будет у нас с ней бар или туристическое потом агентство! Будет она в городском костюме с портфельчиком рассекать, на своей иномарке! Приедет в сраную хату, которую ее батя загадил под самую крышу и плюнет на них, покажет, какая стала! Из ненужной пацанки – настоящая. А я буду гордиться, что помогал. Я…
- Паша, подожди ты. Я понимаю.
- Да что ты понимаешь! Ты кроме отца вообще ничего не видишь. Ах, мой Фотий. И он кроме тебя тоже.
Ника опустила голову. Надо подождать. Пусть обругает, если ему станет легче. Но Пашка молчал, глядя как свет в окне, то уходит, прячась в облачной тени, то появляется снова.
- Прости. Ты прав.
- Что?
- Ты прав. Я должна была смотреть по сторонам. Вас вот видеть. Но я так обрадовалась счастью. И вы были такие – я ведь и за вас радовалась.
- Ладно.
Кулаки, разжимаясь, легли на стол. А в лицо ему Ника не могла смотреть, боялась. Черт, такой молодой, мальчишка совсем, и вот так его придавило.
Степан, в наступившей тишине плавно вышел из укрытия, постоял, задумчиво выбирая. Прыгнул на колени к Пашке. Бесстрашный мой кот, отметила Ника со стыдом и села ближе к столу, по-бабьи оперлась на ладошку, стала глядеть, как Пашка сводит брови, как дергается уголок рта.
- Ужасно, Паш. Как же ты все это время, а? Ты знал, что она – с другим?
Пашка криво улыбнулся. Светлые брови поднялись, и плечи шевельнулись под растянутой футболкой.
- Да если бы! Она ведь жила на два считай дома – то у предков, вычищала там все, разок в неделю, у нас пахала, как конь. Ну, как лошадь. Потом поехала в Симф, там у тетки какой-то пятиюродной жила, когда поступила. Я к ней ездил, в гости не пустила, у нас там говорит, Паша, гадюшник, почти такой, как в поселке, но выучусь и буду жить, как человек. Так что в кафешке сидели или гуляли там.
- Паш… а ты. Вы с ней спали?
- Нет, – он усмехнулся, совсем по-отцовски побарабанил пальцами по столу, – в том и цимес. Подкатывался, а то, но она попросила, давай подождем. Я и ждал, как дурак.
- А еще с кем спал? Пока ждал-то?
- А тебе какое дело? – лицо под загаром потемнело, краснея.
Ника замахала рукой:
- Не понял ты. Я не про то, верность там, это вы уж сами. Воспитывать не хочу. Просто понимаешь, женщины, они немножко другие. Ну, совсем другие. Для тебя может, что-то было – пустяк. А Марьяшка, вдруг, узнала и разозлилась?
- Не узнала. И не разозлилась бы. Сказала бы сразу. У нас с ней уговор. Хотя, все эти уговоры, ага.
- Ты говори, – напомнила Ника.
- А что говорить? В Южаке с ребятами тусовали, они меня на дискарь повели, ну там девочка, винище, короче, было все, она уехала потом. А я больше не стал. Веришь мне?
- Верю, – Ника вздохнула.
После сегодняшней ночи ей приходилось напоминать себе, этот длинный плечистый парень с красивым лицом, который вальяжно прошествовал по коридору прямиком в Ласочкину постель – совсем еще мальчишка, ему нет девятнадцати. И она знала – не всегда самые красивые мальчики меняют подружек, как перчатки. Они люди, каждый со своим характером, и это – не самый плохой людь, его отец – Фотий. Он верил Марьяне и всерьез собирался ждать ее.
- Ну, а потом ты сама видела – Марьяшка все больше молчит, и все – да некогда, да потом, да Паша извини, я домой, я занята. Хотел узнать, она меня послала. Ну, я и… пошел. В смысле, подумал, как хочешь.
- Еще бы спросил!
- Спросил! И еще десять раз спросил!
- Ясно…
Пашка рассеянно погладил кота и тот встал, затоптался на коленях, выгибая рыжую спину и бодая его под руку, мол, давай, люби меня дальше.
- Потом мне ребята сказали. Ее подвозил какой-то крутой, не из поселка. Приехал на джипе, ждал у дома. Она выскочила, нарядная вся, прыгнула и ту-ту, свалили куда-то. И не один раз так было.
- Ох…
- Два раза, – честно поправился Пашка, – и теперь она лежит с ногой, а я должен цветочки ей таскать, а где ж этот, с джипом? Вот он пусть и таскает!
Кофе остыл, Ника потянулась, не вставая, взяла ковшик и вылила туда свои полчашки. Пашка сунул свою кружку, она вылила и ее, поставила ковшик на печку. По кухне поплыл горячий запах, смешанный с запахом чуть жженого сахара. Разливая согретый напиток снова, Ника задумчиво подытожила:
- В общем, ничего мы толком не знаем. Я попробую с ней поговорить. А тебя прошу, Паша, ты с Ласочкой не крути.
- Да ладно тебе!
- Ты ей игрушечка. Ты мотаешься в Южноморск, она тоже туда приезжает, как я поняла, к родителям. Если найдет тебя, станет охмурять, посылай на три буквы.
Пашка ухмыльнулся.
- Ладно тебе. Нормальная девчонка. Веселая. Такая, знаешь, будто мы вместе росли.
- В том и дело, Паш. Со мной она тоже – будто мы вместе росли. И ты видел – с отцом то ж самое. Я женщин лучше знаю, поверь, от нее неприятностей будет выше крыши.
- Да ладно, – неуверенно повторил Пашка, и чтоб отвлечь Нику от обсуждения снежной девы, спохватился, – ты сама-то, давай, что в бухте стряслось?
Ника рассказала, стараясь говорить легко, как о веселых пустяках. О том, как упал обломок, перегородив тропу, и как она лезла сбоку, чтоб успеть проводить Фотия. И про веревку, брошенную черным капюшоном. Про глину с трещиной.
Пашка мрачнел, слушая. Ерошил короткие, потемневшие за зиму волосы. Когда замолчала, кивнул.
- Короче так. Без пистолета не лазь больше, поняла? Он конечно, липовый, но если ракетой в морду жахнешь, до самой шеи все разнесет. Я тебя научу быстро перезарядить, там легко. Ну и всегда можешь сигнал подать. Черт, собаку бы надо.
- Паш, ну что сразу в морду, – расстроилась Ника, – он же кинул веревку, этот непонятно кто. Значит, все не так плохо?
- Я когда маленький был, у нас тут поймали маньяка. Тоже хороший такой дядечка, днем с девочками знакомился, мороженком кормил. Звал на скалы, показать красоты всякие, закат любил смотреть. Три раза успел показать. Оно знаешь, когда прибоем тело повозит всю ночь об скалы, поди потом разбери – просто насиловал или еще перед этим мучил.
- Господи!
- Такие вот добренькие бывают. Поняла?
Ника закивала. Не удержавшись, добавила:
- Вот и Ласочка. Она с виду добренькая.
- Что ты заладила! – Пашка встал, снимая кота и усаживая на нагретую табуретку, – она же баба! Девка! А то был мужик. Разница есть?
Ника отставила пустую кружку и засмеялась, тоже вставая:
- Историю учи, герой! Да мы вам мужикам в коварстве сто очков дадим вперед! Пойдем уже трудиться?

В спальне, снова натягивая свитер, Ника нащупала в кармане рубашки обрывок фотографии и, вытащив, повертела в руках. Рассказать ли Пашке? Но все было таким непонятно расплывчатым, а у него и так в эти дни горестей хватило. Она снова засунула ломкую полоску в карман, наказав себе выбрать немножко времени и сосредоточенно подумать – насколько это важно. Может, просто пустяк.

Продолжение следует…

(первый роман дилогии о Веронике здесь)

12.3
И со следующего дня началась у нее совсем другая жизнь – злая и быстрая, без остановок. Такая, что в походных палатках лагеря или на летней горячей, а после мокрой осенней, и стылой зимней земле засыпала она, не чувствуя, как ноют натруженные руки и ноги, а в ушах все звенит и звенит гортанный крик воина, обучающего мальчишек. И ее – Хаидэ, наравне со всеми.
Редкие дни отдыха выпадали ей, по пальцам одной руки сосчитать. Когда впервые вернулась, на шагом идущем Брате и еле сползла с него на руки няньке, та, причитая, отвела в палатку, уложила на проветренные мягкие шкуры и, увидев на ладонях красные, до мяса стертые раны от тетивы и рукояти лука, ахнула и стала целовать ей запястья, стараясь не касаться ран.
Ящерицей выползла из палатки, загремела посудой, запахло в распахнутый полог свежими травами.

И сонная Хаидэ, втянув в себя вечерний воздух, свернулась клубком, думая – вот только спать, за оба дня выспаться. Но почуяв прикосновение к ладоням мягкой тряпицы, хриплым голосом велела няньке:
- Фити… Какие травы. Скажи мне. Про все…
И та, окуная в черный отвар тряпку и отжимая ее, шепотом рассказывала, повторяя для памяти по нескольку раз:
- Это косень, милая. Косень червя отгоняет, который мясо грызет. Если его не заварить, то зарастет кожа на ранах, а черви внутрь уйдут. А это, что щиплет нос, это саманка, она кожу растит, мясо двоит. Если рана глубока, то саманку нажевать и в рану вложить, сверху – повязку. И через день глубина заполнится, кожица напластается.
- А где… растет где?
- Да под ногами, птичка, вот смотри, листики резные. Утром при солнце увидишь, я покажу. И еще тут белоцвет и столист. Эти от жара в голове и в сердце.
- А есть такая трава, Фити, чтоб я сразу – сильная? Как остальные.
- Нет, птичка. Таких трав нет. Есть обманки, они хороши, когда надо быстро вскочить, бегом бежать, махом ударить. Но потом скрутит тебя, как старую ветку в огне. Ничего нету даром, воробышек мой.
- Как же мне тогда… – Хаидэ уткнула лицо в мерно шевелящийся бок няньки и заплакала, тихо-тихо, чтоб та не почувствовала. А перед закрытыми глазами шли и шли, как верблюжий караван: ледяные лица мальчишек, летящие мимо глаз стрелы, топорики, кувыркающиеся в воздухе, и – в бревно, а ее топорик – в землю; зигзаг солнечного злого света на визгнувшем коротком мече… и промеж оружия – снова бесстрастные лица с прищуренными глазами, мелькающие в беге колени, спины упавших, щекой прижавшись к гудящей земле, размах руки с пальцами, охватывающими рукоять, и еще размах, и снова такой же.
- Эй? – замотав израненные руки полосками мягкой замши, Фития приподняла Хаидэ за плечи, – ну что ты, милая? Больно? Пройдет сейчас, потерпи.
- Мне тут больно, – девочка приложила забинтованную руку к груди под засаленной охотничьей рубашкой, – я хуже всех. Пень и тот быстрее меня, Фити! Пень!
- А-а-а, вот она – дочь Непобедимого! Ну? Твоя злость тебя вылечит. Только на привязи держи и выпускай, когда тебе надо.
- А разве так можно, со злостью? Она ведь сама!
- Сядь тут. – Фития посадила девочку прямо и когда та, клонясь от усталости, уронила голову ей на плечо, встряхнула, не очень заботясь о том, что у той все болит. Хаидэ вскрикнула. Но такая добрая раньше нянька не пожалела, не стала по голове гладить и на щеки дуть, прогоняя несчастья.
- Ты говоришь, Пень лучше тебя. Быстрее и сильнее. И лучше стреляет, да?
Хаидэ кивнула, покраснев. Подтвердить кивок голосом было стыдно. Нет, – обидно, и на Пня поднималась злость.
- Так пока они там скачут степными зайцами, научись тому, что не каждый умеет. Сила и ловкость, они – разные. Вот злость твоя, смотри.
Фития в сумраке, разбавленном крошечным огоньком светильника, нарисовала пальцем по воздуху несколько линий.
- Лохмата, страшна, зубы, как молнии, глаза, как огненные шары. Видишь?
- Д-да…
- Это твой зверь, Хаидэ. Убьешь его – станешь слабее. А победишь, то сможешь с привязи спускать, когда надо тебе.
- Как волка прикормленного?
- Как эллины своих псов на охоте.
Рассмотрев нарисованную на темноте мерцающую огнем шкуру и бьющий из раскосых глаз яростный огонь, девочка мысленно накинула на лохматую шею веревку. И когда тот вскинулся, роняя кипящую слюну и выбрасывая перед собой лапу с кривыми когтями, сжала губы и дернула, затягивая петлю. Рука заболела, боль, тоже дергаясь, поползла в плечо и укусила спину между лопаток. Но Хаидэ держала крепко, ненавидя зверя по-настоящему. И тот, несколько раз бросившись, захрипел, вертясь, и стих, припадая брюхом к земле.
- Вот так.
Фития сбоку смотрела, как закаменело лицо девочки и глаза, сузившись, отразили огонь. Нос заострился и побелел подбородок. Сжатые губы разошлись, выпуская слова с шипением, и снова сомкнулись.
- С-сидеть, сын беды.
И, через несколько мгновений тишины, черты лица снова смягчились, припухли губы и расширились карие глаза.
- Фити? У меня получилось!
- Ты дочь вождя, птичка.
- И оно меня будет слушаться? Всегда?
- Обуздывай, как твой отец бешеных жеребцов, трудись. И может быть, через время.
- Опять время…
Поворочалась и села, положив на коленки забинтованные руки. Посмотрела в пустой темный воздух, где только что побеждала чудовище, в первый раз – сама. И вспомнила, как во время бега через степь, когда уже каждый куст хватал за ноги, каждая ямка превратилась в пропасть, и воздух в горле стал каленым, как летний песок, она упала и не могла подняться. Закусила губу, чтоб не заплакать, глядя в удаляющиеся спины. Никто даже не оглянулся. А потом, чувствительно дав под ребро, споткнулся об нее Пень, сунул под руку маленький мех с остатками вина и помчался дальше, топая= кожаными сапогами, легко перелетая через расщелины степных скал.
«А я его хотела – этим зверем»…
Позже, когда стойбище стихло, оставив ночи только потрескивание костров, мягкий топот пасущихся коней и шелест высоких трав под ветром, сидела на ковре в просторной палатке Флавия, освещенной пляшущими огнями светильников и, сложив забинтованные руки на коленях, нараспев повторяла за учителем слова незнакомого языка, сбивалась, поднимала руку во властном жесте и снова повторяла. Флавий, задрапированный в богатый плащ, покачивался на кожаном сиденье деревянного кресла и, разглядывая хмурую измученную девочку, удивленно-презрительно приподнимал тонкие брови над подведенными тушью глазами.

Хаидэ сидела на маленьком песчаном пляжике, с обеих сторон закрытом корявыми валунами. Покусывая прядь, следила, как ручей уносит белые лодочки лепестков. Маленькие, нежные. Выше по течению доцветали сливовые деревья. Жарко, все пропитано медовым запахом. Скоро там, где были белые лепестки, останутся зеленые головки завязей, почти невидные среди яркой листвы. Белые сливы станут зелеными. Это значит, что кончается время расцветания и приходит время материнства. Весна кончается.

Этому еще множество признаков, которые повторяются из года в год, кружась, как нежные лепестки, попавшие в маленький водоворот у двух торчащих в воде скал. Желтеют травы и вместо летучей пыльцы, стряхиваемой из сережек и мелких гроздей невзрачных цветков, стебли клонят вниз зреющие колосья. Фития научила ее, какие колосья надо собрать, чтоб смолотив и перевеяв, добыть зернышки, мелкие, как тонкий речной песок, но получается из одних вкусная похлебка, а из других – лепешки с резким запахом.
Весна кончается, когда от солнца выцветают хрупающие под ногами скорлупки птичьих яиц, а птенцы, что вывелись из них, уже не скачут боком, прячась в желтеющих травах, а перепархивая все увереннее, наконец, принимают под крылья горячий степной воздух и дом их теперь – небо. Весна уходит плавно и все в ней свершается, покачиваясь, что-то раньше, а в другой год то же самое позже. Но есть шаги, видные всем. Шаг, и время переходит из весны в лето.
Хаидэ прищурилась и посмотрела вверх, на белое от весеннего жара солнце. Сморгнула с ресниц слезу и отвернулась, растирая глаза. Шаг из весны – это песня степного жаворонка. Вот вчера еще он пел, будто палочкой проводил по ребристому бронзовому щиту – тррррр, тррррр… А сегодня его песня, как рассыпанные на голову скалы звонкие бусины, скачут по одной, торопятся и падают в воду, булькнув.
«Вот и порвал жаворонок ожерелье на шейке», говорила Фития, расчесывая девочке волосы. «Теперь до осени бусы не наденет, видишь, летает, ищет…»
Хаидэ про жаворонка знает. И про глаза лисят, что открываются – в лето смотреть. И много других шагов времени знает, хотя не задумывалась никогда над этим. Пока не стали приходить к ней глиняные ежики на грубых кожаных шнурках. Ежик первого лета. Ежик осенний, ежик зимний. И вот кончается весна. Завтра Ловкий принесет ей четвертого ежика.
Она поправила на волосах кожаный обруч с дырочками. В трех дырочках, над висками и на затылке, – продеты шнурки. И ежики запутываются в волосах. Красиво и смешно. Скоро придется проделать в обруче четвертую дырочку. Тогда весна закончится и для Хаидэ.
Принесет Ловкий, он обещал. Хотя многое изменилось с прошедшего лета.