СКАЗКИ НА ВЫРОСТ ДЛЯ ДЕВОЧКИ ЯСИ
ПОЧТИ КРЫМСКАЯ ЛЕГЕНДА

Когда-то я задумала цикл сказок, отдельно для девочек, отдельно для мальчиков, чтоб после собрать из в одну общую книжку. И девочка с мальчиком у меня для этих сказок есть.

Так что “Сказка про Раскозяя” как раз и относится к девчачьим “Сказкам на вырост для девочки Яси” и будет одной из семи.

Елена Блонди. СКАЗКА ПРО РАСКОЗЯЯ

РАДУГА ПЕТЕРА

Девушка жила одна, у подножия высокой горы, увенчанной снежной шапкой. По утрам уходила на горные поляны, куда не поднимался никто, потому что никто не знал туда дороги. Там жили невидимые пауки, совсем нестрашные, прозрачные, с медленными аккуратными лапками. Она приносила им кусочки яблок, сваренных в меду, бережно укладывала в утренние паутинки, раскинутые радужными веерами. И после брала кончик шелковой нитки, сматывая в маленький клубок. Один золотой, как утреннее солнце. Другой – зеленый, как свежие листья. Третий – полный небесной синевы.
Днем, сидя у светлого окна, сплетала нитки в чудесный поясок, узорчатый, и он переливался радужным орнаментом. Плела и пела тихонько, а когда уставала, поднимала глаза. Там, за поляной темнел лес, в него уходила дорожка, терялась, а после показывалась, уже на склоне горы. И снова исчезала, среди белых пятен горного снега и зеленых пятен крутых луговых склонов.
Дважды по два года назад ей приснился сон. Показалась на горной тропке маленькая фигурка, приближалась, потом пропала. А через малое время на поляну из леса вышел прекрасный охотник, в шапке с огненным пером, с луком на плече. И улыбкой на алых устах.
- Как доплетешь самый красивый свой поясок, так и придет к тебе суженый, – проговорил сон, – но смотри, самый-самый красивый, самый настоящий, самый главный…

Дни шли, принося в себе пение птиц и медленный полет облаков, что цеплялись за маковки сосен и, уходя вверх, отдыхали на склонах высокой горы. А девушка у окна сплетала в красивую ленту тонкие шелковые нитки, думая о своем сне.
Солнце вставало за правым склоном, выглядывало, будто играя в прятки, катилось вверх, укорачивая тени на ярко-зеленой траве. И лента плелась, пальцы ловко и бережно укладывали в узор шелка синие, как небо, золотые, как солнечные лучи, зеленые, как веселая трава на полянах. Красные и белые, как лепестки садовых роз и лесных маленьких колокольчиков.
А потом узор завершался, и видно было – больше нечего вплести именно в эту ленту. Тогда девушка завязывала красивые узелки, вплетала в край кисти, и расправив уставшие плечи, вставала, держа на весу новую красоту. Выходила на порог, неся обновку в руках, и ждала, показывая ее солнцу и окрестным вершинам.
Но молчал лес, привычно перекликаясь птицами на колючих ветках. И небо молчало, проливаясь легким дождем с аркой радуги между двух облаков. Даже трава, что подбегала к самому порожку, окружая пышные розовые кусты, росла молча, бросая на яркое полотно нежный зеленый отсвет. Никто не выходил из дальнего леса, никто не показывался на просторной поляне.
Вздохнув, девушка уносила ленту обратно в дом. И вешала на стену, темную стену из толстых бревен, на которой почти вся темнота была уже скрыта яркими полосами в дивных узорах. Брала свою корзинку, складывала туда горсть яблочных ломтиков, сваренных в луговом меде. И уходила на верхние поляны, за новыми шелковыми нитками.
Наверное, я не сумела выткать самый красивый свой поясок, самую лучшую ленту, думала она, нагибаясь под низкими ветвями, прыгая с камушка на камень, чтоб перейти быстрый ручей, сидя на опушке сосновой рощи, которая карабкалась вверх по крутому склону. Потому не идет мой прекрасный охотник, не слышит, как горячо я хочу увидеть его лицо, взять его руку, ввести к себе в дом. Усадить за большой стол, на котором будут стоять и вкусная каша в блестящем горшке, и ледяной квас в стеклянной высокой бутылке, и пышные пироги, что тают во рту. Пусть ест и пьет, смеется и разговаривает, пусть любуется мной и тем, что я умею.
А потом приходило новое утро, девушка снова садилась у светлого окна, вязала к раме цветные нитки. Заводя тихую песню, начинала новый узор.

Однажды она проснулась от того, что в дом пришел холод. Одеяло, вышитое яркими квадратами, покрыл легкий, еле заметный иней, и поднимаясь, она подбежала к очагу, разворошила озябшие угли, возвращая тепло. Поставила на решетку начищенный чайник и задумалась, глядя в окно на тучу, сидящую на вершине высокой горы.
Скоро зима. Лес среди темных сосновых макушек уже не блистал свежей зеленью, а горел золотыми и красными пятнами. Кликая, летели белые и черные ожерелья птиц, ныряли в глубину тучи и исчезали в ней, чтоб вырваться с другой стороны, поближе к солнцу, уводящему стаи к югу. Пройдет немного времени, знала она, и к темной туче присоединятся другие, их пригонит северный ветер. Тряхнет, высыпая из мягкого облачного нутра зябкий снег. И он засыплет горы, долины, и все тропки, ведущие к поляне, на которой стоит старый дом, завалит его сугробами по самую крышу.
В погребе дома, знала она – хорошая хозяйка – рядками горшки с диким медом, кадушки с соленьями, миски с мочеными ягодами. В чуланчике ждут зимы крепкие лыжи, и она, как то бывало каждой зимой, побежит ранним утром, подпоясав ладную шубку, в пастушью деревеньку, сменяет в ней веселые лоскутные покрывала на муку, яйца и сладкую патоку.
Но это значит, что до весны не ждать ей охотника из своего сна, ведь зима замкнет гору на ледяные замки, скроет летние тропы.
Весь день хмурились тонкие брови, и губы девушки были сжаты, даже бойким синичкам не удавалось ее развеселить. Она управлялась по хозяйству: почистила горшки м миски, испекла пироги, сварила кашу. Работая, поглядывала на стену, в которой, казалось, запуталось солнце, не сумев выбраться из ярких орнаментов и сверкающих узоров развешанных лент. И наконец, девушка улыбнулась, что-то решив.
Уже садилось сонное солнце. А она, поставив на лавку наплечный мешок, складывала в него еду и пожитки.
Сверток с горячими пирогами. Две фляги с травяным чаем. Теплый платок и тонкое шерстяное одеяло. Огниво с кресалом, мешочек с сушеным горючим мхом. И под самые завязки, – ленты и пояски, дивной красы, все поместились в мешок, туго сложенные, крепко увязанные.
Утром, знала она, совсем ранним утром, когда запоют синицы, прыгая за окном, нужно идти. Самой, потому что ждать не хватит сил. И на стене не осталось места.
На следующий день к полудню она была далеко. Шла, отводя красные ветки и золотые ветки. Прыгала с камня на камень через горную речку, что к вечеру покрылась у бережков тоненьким прозрачным ледком. И в темноте, погревшись у костерка, устроилась спать, завернулась в одеяло, поджала ноги в мягких теплых сапожках. Закрыла глаза крепко-крепко, загадав желание – увидеть суженого, узнать, какой тропой идет. Чтоб не пройти мимо.
Она шла и шла, то поднимаясь на горные склоны, то спускаясь в сумрачные долины, и дом остался далеко позади, а вместо чая во флягах плескалась вода из ручья, и пироги все съедены, кроме одного, треугольного, с лесной голубикой. Сапожки истрепались от грубых корней и острых каменных обломков, порвался рукав шубки, зацепившись о колючую ветку. И наконец, усталая и голодная, девушка остановилась на крошечной горной полянке, на которой нельзя было спотыкаться, а то упадешь и – лететь вниз, в пропасть у подножия великанской горы. Села на поваленное бревно, вытащила пирог с голубикой и услышала, в хрустальной тишине, в воздухе, тронутом свежим тонким морозцем, плачет кто-то. Маленький совсем, печальный.
Держа в руках пирог, она раздвинула почти облетевшие ветки. Увидела маленького волчонка, острые ушки, лохматый хвостик. Раненая передняя лапка.
- Бедный ты мой, – сказала девушка, садясь на корточки, – ну, иди сюда, маленький. Где же твоя мама?
Но волчонок только плакал, повесив хвостик и держа перед собой лапку, и ничего не говорил. Девушка вынесла его к бревну, осмотрела рану, промыла чистой водой и, приложив лист подорожника, вытащила из мешка одну из нарядных лент и перевязала. Потом они вместе ели пирог. А потом малыш запищал, сполз с бревна и захромал обратно в кусты, где мелькала серая шкура и блестели внимательные желтые глаза.
Девушка помахала маме-волчице, малышу, и отправилась дальше. Она уже знала, куда идти. Отсюда, сверху, видны были нарядные домики с красными крышами, очень далеко, в широкой долине, на краю прекрасного озера.
Но идти было далеко, очень далеко и опасно. Слишком круты были горные кручи, слишком узки черные расщелины. На одной круче девушка помогла спуститься маленькому горному барашку и обвязала лентой исцарапанный бок. Из мрачной расщелины помогла выбраться лисенку, огненному, как горящая ветка, и семь лент пропали, связанные друг с другом, истерлись об острые камни.
На опушке последнего леса, густого и темного, девушка оставила последнюю свою ленту, выстелив ею гнездо клеста, в котором горестно пищали озябшие птенцы, и посидела рядом, пока не увидела красногрудую мать-клестиху, что торопилась, неся в клюве шишку и издалека кланяясь девушке за ее заботу.
А в городе шумел праздник. Только дойти до площади, на которой взрывались огненные фейерверки, трещали трещотки, пиликали флейты и скрипки, она уже не могла. Прошла еще сто шагов и села, прямо в свежий, мягкий, такой ласковый и такой холодный снег. Подобрала под шерстяную юбку израненные ноги в рваных сапожках, обхватила себя застывшими руками. И закрыла глаза, клонясь и мечтая, вот бы пришел к ней охотник, ее прекрасный суженый, взял за плечо, поднял на руки, понес к теплому очагу, отогрел и поцеловал.
Открыла глаза, и обрадованная, обняла за плечи того, кто оказывается, уже нес ее, бережно прижимая к себе.
- Ты мой охотник? – сказала шепотом, ничего не видя заплаканными глазами.
- Нет, – ответил ей человек, – какой я охотник, я просто пастух. Совсем ты озябла, нужно тебя отогреть.
Хижина пастуха была совсем бедной, маленькой, но в ней стояло тепло, и в нем, делая его еще теплее, толпились вокруг низкого очага овцы и козы, спал у стены рыжий теленок, и над ним жевала сено важная корова с колокольчиком.
Все это девушка разглядела, когда отогрелась, поела свежего сыра и напилась горячего молока. А пастух сидел у огня, выглаживал мягкой ветошкой блестящую дудочку, и временами, приложив к губам, играл, так, по чуть-чуть, нескладно и потому смешно.
- Завтра праздник кончится. И я уйду на верхние поляны. Пока еще не встала вокруг полная зима. Пойдешь со мной? Я помогу тебе добраться до твоего дома, красавица.
- А охотник? – спросила девушка, – он тут?
- Конечно. Охотник любит праздники, ни одного не пропускает. Утром он тоже уходит. Но мы уйдем раньше, нам дальше идти.
- Нет, – сказала девушка, – не пойду! Я так долго шла. Я встану рано-рано, и побегу на площадь, мне обязательно нужно встретить его и поговорить с ним. Потому что он – мой любимый.
Пастух медленно положил дудочку на колени. Смотрел грустно.
- У тебя совсем порвались сапожки, красавица, в чем же ты побежишь?
- А ты дай мне свои, – поклонилась она пастуху.
- Ты растеряла свои варежки, милая. Руки еще не отогрелись.
- А ты дай мне свои, добрый пастух, – поклонилась она еще ниже.
- Хорошо, – кивнул он, – поспи.
И заиграл тихую песню, совсем печальную.

Слушая песню, девушка заснула. Ей снились прекрасные ленты, вились в светлом воздухе, зажигая кругом яркие искры, и весь мир смеялся, любуясь.
Утром, торопясь, она надела растоптанные большие сапоги, сунула руки в старые лохматые варежки. И побежала, не попив горячего молока, к площади, откуда слышалась провожальная песня и девичий смех.
Солнце выкатывалось из-за густого леса, сверкало тонкими искорками на нежных бахромках первого инея, но крепкий ночной морозец пощипывал щеки, кусал покрасневший нос, не желая отступать.
И вот, выбежав на просторную площадь, она остановилась, смеясь и протягивая руки. Совершенно такой! Тугой зеленый кафтан с медными пуговицами, широкий пояс с кожаной сумкой. Прекрасное лицо с ярким румянцем, шапка с пером, сбитая набекрень, так что видны золотые кудри. И синие, как летнее небо, большие глаза.
Только миг смотрела она на охотника, и потом девушки окружили ее, разглядывая и насмешливо улыбаясь.
- Ты кто? Откуда взялась? Прибежала из старого леса? Чего ты хочешь?
Сто вопросов упали на голову, покрытую истрепанным капюшоном. Но девушка молчала, высматривая за смеющимися лицами одно, которое ей снилось. И красавец, расталкивая подружек, ступил вперед, положил руки на пояс, красуясь.
- Как тебя зовут?
Она молчала, и совсем растерялась. Зовут? Там, в дальней хижине, где она жила совсем одна, говоря лишь с солнцем, ягодами и листьями, с лесными зверями и маленькими птицами, никто не спрашивал ее имени. А сама она его и не знала. С тех пор, как ушел за дальние кручи ее отец, а мать отправилась следом, чтоб найти пропавшего.
- Ой, какие смешные сапоги, – одна из насмешниц выставила вперед ножку в ладном сафьяновом башмачке, так и сиявшем на солнце.
- А какие драные варежки! – всплеснула другая руками в перчатках, вышитых золотом.
- Да ты просто бродяжка-замарашка! Поди в харчевню на Кривой улице, хозяин даст тебе хлебных обрезков и, может быть, разрешит мыть посуду.
Девушка опустила глаза. Спрятала за спину руки в смешных старых варежках, а ноги девать было некуда, но можно на них убежать.
Но как же тогда прекрасный охотник?
- Я могу печь пироги с голубикой, – тихо сказала она, – и плести красивые ленты, и пояса.
- А-ха-ха-ха! – звонко смеялись девушки, крутясь вокруг и вздымая цветные подолы, шелковые синие, суконные зеленые, бархатные красные, – испечь пироги!
- Мой отец привозит в город сладчайшие булки, полные заморского изюма!
- А моя мать выткала мне чудесные юбки!
- А для охотника – купили мне на ярмарке кисет под табак, чтоб я ему подарила!
Охотник кивнул, показывая кисет, пузатый, весь в бисере.
- А я принесла охотнику огненное перо на шапку. Пусть думает про меня там, в дальних горах, и принесет мне подарки!
- А что ты принесла нашему охотнику, слава о котором бежит быстрее, чем вода в горном ручье? Старые варежки? Рваную свою шубку?
Девушка молчала. Нечего было сказать ей в ответ и нечего показать. Пироги она съела в дальней дороге, разделив их с голодными зверенышами, ленты и пояски разошлись, помогая озябшим и тем, кто в беду попал. Даже имени своего не могла подарить она прекрасному охотнику.
И вдруг позади заиграла музыка. Запела тонко, как лесная птичка. Ступил из переулка пастух, встал рядом с девушкой, отнял от губ дудочку.
- Солнечный Летний Лучик. Вот ее имя, потому что летом, на веселых полянках, блестит и сверкает она своей красотой, собирая лесные ягоды.
- Весенняя Капля Росы, вот ее имя. Потому что цветы по весне расцветают от ее песенок.
Пастух взял руку в старой варежке, прижимая к своей груди.
- Осенний Золотой Листок, вот ее имя. Потому что свет ее улыбки озаряет даже черные мрачные тучи, что по осени закрывают солнце.
- И Зимний Хрустальный Колокольчик, вот ее имя. Потому что даже снег под быстрыми ножками смеется и начинает петь звонкие песенки.
Он посмотрел, как слушает его девушка, обнял ее за плечи и засмеялся. А охотник прищурился, заслоняя глаза от внезапных сверкающих бликов. Заохали и заахали нарядные девушки, жмурясь и моргая.
По лесным тропам бежали вниз лесные звери, несли в зубах и лапках яркие ленты, повертывая их к солнцу. А над головой трепетали синички, летели сороки, махали толстыми крыльями важные клесты. И в клювах их вились яркие ленты, прекрасные, как солнечный свет.
Девушка засмеялась, поднимая руки, и поймала одну – самую красивую, почти целую, только на краешке ниточки растрепались, и связаны были неловко, ведь у клеста клюв большущий, им сподручнее шишки лущить, а не тонкие нитки заплетать.
Засмеялся и охотник, кивнул, протягивая руки к подарку. Мрачно нахмурились красавицы, отступая назад в своих поблекших нарядах, подаренных отцами, сшитых матерями и тетками, купленных на больших ярмарках.
А она повернулась к пастуху, протягивая ему золотом и шелками вытканный пояс.
- Спасибо тебе, прекрасный и добрый, за то, что согрел и приютил, за то, что вступился и не застыдился рваной моей шубки, за то, что дал мне столько чудесных имен, и где нашел только такие?
- Я не находил, – удивился пастух, принимая подарок, – твои и были, я тебя три года вижу, в лесах, на склонах и тропах. И три года люблю. А сказать боялся, видел, как ты смотришь на охотничью тропу, ждешь не меня – другого.
Он поднял голову к золотым, серебряным, синим, зеленым и красным лентам, что сверкали над городом, выстраиваясь чудесной аркой.
- А главное твое имя, настоящее, каким назвали тебя мать и отец, любуясь и радуясь – Радуга. Только ты его до поры забыла. Возвращаю тебе его обратно.
- А ты?
- А меня зовут Петер-пастух.
Они помахали руками всем, кто на площади был, и кто бежал, торопясь и любопытничая, и тем, кто из окон смотрел, и девушкам помахали тоже. И пошли обратно, держась за руки и разговаривая. А птицы в небе несли чудесную арку-радугу, чтоб все время над их головами.
- А я? – спросил охотник, – а как же я? Меня зовут Герард Гэровальд! Это получше любого Петера, тем более какого-то там пастуха Петера!
Но двое лишь оглянулись на короткий миг, и кажется, даже не услышали похвальбы храброго Герарда Гэровальда.
Им вместе было очень интересно. И весело. А еще тепло, солнечно, и от радужных лент, заполнивших небо – сердца полны радости.

Елена Блонди. Керчь, 2016

———————–

Я выкладываю свои книги в бесплатном доступе, каждый текст – в нескольких форматах.
Но у меня есть яндекс-кошельки, на которые читатели могут бросить мне денег. А я еще напишу чего-нибудь летнего, южного, радостного. Или – волшебного. Или – про любовь )
Вы знаете, что я напишу это и без денег, но я безмерно благодарна читателям, которые мне помогают, особенно сейчас, когда финансовая ситуация с каждым днем все жестче и тяжелее.   
Вот номера моих яндекс-кошельков
41001206608684
4100192880543

А еще я буду ОЧЕНЬ благодарна за размещенные в сети ссылки на мои книги, за отзывы и рекомендации. Я пишу, чтоб вы читали, и очень хочу, чтоб вас становилось больше )
Приятного чтения!
Лена Блонди

Грустные Ийкины песни

Я начала разбираться с написанными за десять лет сказками. Есть среди них хорошие сказки и сказки так себе. Уже можно создать отдельную страницу и на ней все хорошие показать.

Пока я выбрала три сказки, посмотрим, сколько их будет.

ПОЧТИ КРЫМСКАЯ ЛЕГЕНДА

(сказки на вырост для девочки Яси)

КАЮГА И МЭРИ

(рождественская сказка в подарок Квинто Крысе)

СКАЗКА О РЫБЕ

(сказки Леты)