Прогулка, главы 9-12

=========

Литературное спасибо! Август в городе — для Миллы

Крыся Квинто: что бы ты хотела написать в новогоднюю ночь, а если уже писала, то что это было?

Елена Блонди: первое написанное именно в новогоднюю ночь — небольшой очерк «Кыз-Аульский маяк». Я встретила новый 2008 год одна, села за компьютер и писала часа три.

«Безупречно белая башня, расписанная черными полосами. И ниже колен ее, к самой рыжей земле прижавшись — домики вокруг одного двора, приземистые, упрямо зеленые деревья.
Белая, с черными полосами, не теряющая белизны своей башня… Мы все ближе. Ближе к домам и деревьям, и кажется, мы все ниже. Растет в блеклое от жары небо — белая, с черными полосами.
Ветер наконец-то встречает нас. Он еще слабее жары, мягкий, но уже здесь, шепча, что море — там, за обрывом. Мы видим маяк и синеву. Но еще не видим моря, того, что будет у ног босых. Но знаем — есть. Ветер сказал и с каждым шагом говорит об этом все громче, сильнее. Хлопая по горячим щекам и развевая пыльные волосы. Но уже понятно, что сильнее жары ему не стать. Она смеется, тяжко давит на мокрые плечи, держит на голове сухую жесткую ладонь» (без последующих правок)

Потом идет перерыв, не помню, писала ли, и что именно, но мне понравилось писать в новогоднюю ночь, так что, скорее всего — да.

А дальше подсказывает дневник «Татуиро».

Ночью с 2013 года на 2014 я писала свою «Княжну». Главу про коня Полынчика

«Полынчик был у Казыма любимый конь. Все Зубы Дракона любили своих коней и иногда жены кляли мужчин, крича о том, что и возлечь они готовы с кобылицами, но тут же смеялись, мол, тогда им достанутся славные жеребцы вместо ленивых и медленных мужей»

С 2014 года на 2015 я правила роман «Дискотека», вот начало третьей главы:

«Ночью пришел ветер — занялся с вечера, и вместо того, чтоб улечься спать, как делал обычно, стал сильным, и будто растерянным, дергал макушки деревьев, кидался в проходах между каменных коробок домов, рвал ветки, раскачивая, и листья сваливались, сбегаясь в тайные вороха под густой частокол кустарника и железные ноги скамеек»
(кстати, в главе про Полынчика тоже есть ветер, буквально через пару строк)
С 2015 на новый 2016 я умудрилась написать абзац текста, из чистого упрямства, чтоб было. Электричество дали за полчаса до боя часов и я среди недоготовленных яств и недоукрашенных елочек села чего-нибудь уже традиционно написать. Это для романа «Крис и Шанелька», он еще в работе.
Глава, кстати, тоже номер 16.
Надо ли говорить о том, какие места плыли за опущенными стеклами синей машинки, если они тысячи раз написаны маслом и акварелью, углем, пастелью и сангиной. И многие тысячи слов спеты и сказаны, в рифму и без рифмы, о горах, виноградниках, сияющей морской синеве, равнинах, укрытых цветными травами, и склонах с зубчатыми от сосен краями. О дивных южных ночах и сверкающих солнцем днях, пылании закатов, лунных дорожках, сонных восходах с нежными красками воды и теплого неба…

(гм, в следующей строке снова есть ветер)))

О второй половине вопроса, что именно написать… Наверное, я просто хочу пусть мне пишется, и пусть я каждую новогоднюю ночь пишу слова, которые не исчезнут мгновенно.

Крыся Квинто: проза пишется прекрасная, опыт маленький в стихах был (мне кажется, ты для них сильно масштабна попросту), журналистика, литературная критика — всё это тоже есть и будет, а хотела бы ты попросить у Деда Мороза расширения горизонтов, например, пьесу написать?

Елена Блонди: хотела бы. Пару своих рассказов я просто вижу готовыми пьесами, картинки эти настойчивы и никуда не уходят. Найти бы время, чтоб написать пьесу по-настоящему, а не «действующие лица слева, слова – справа»

Крыся Квинто: что-то меня тянет в серьезные вопросы, однако, если новый год и перевоплощения, то пусть будет и хулиганское: могла бы Елена Блонди быть мужчиной-писателем и/или мужчиной-поэтом, и, если да, то кто бы это был? Кто или какой. И еще усложним задачу: уже названных в любом вопросе-ответе не пользовать повторно 

Елена Блонди: о-о-о, это хороший вопрос. По тысяче причин. И главная – к мужчинам (авторам, писателям, критикам и протча) у нас отношение совсем другое. Ежели мужчина, то и внимания больше, и доверия к сделанному и свершенному больше.
Начну с того, каким бы я хотела побыть мужчиной.
Пусть я буду мужественным и обаятельным, вызывающим интерес у женщин, а то к чему перевоплощаться, если с мужественностью проблемы. И чтоб женщины у меня вызывали ответный, устойчивый и активный интерес. Чтоб несколько прекрасных любовных историй. Но, кроме будуарных удовольствий, пусть я буду, например, путешественником, не скалолазом, и не гонщиком, а пусть — далекие, может быть, дикие края, пусть я почти Индиана Джонс напополам с Крокодилом Данди. И пусть будуарные прелести будут в перерывах этой моей жизни, а не наоборот.
Так как главное условие игры – писатель или поэт, то пусть я могу все это ослепительно написать, а то и изложить стихами. А теперь давай вместе подумаем, кто из реальных писателей или поэтов подошел бы под это описание?
Джек Лондон? В жизни он не так много путешествовал, и – не туда. Не люблю мерзнуть. А когда таки жил на южных островах, то писал потом о них скучно и не по мне.
Эрнест Хэмингуэй? Он был чересчур, как на мой вкус, милитаризован. Я сейчас о человеке, а не об авторе. Не люблю революций и стрельбы по людям.
Киплинг? О, эта Индия и бремя белого человека. Но сам Редъярд был, пишут, не очень обаятельным, довольно занудным человеком, опять же двинутым на военной славе.
Мне во всех отношениях ближе Генри Миллер, но хотела бы я стать именно Генри Миллером? Вот почему-то нет. Вернее, — внутренне он мне подходит, но он чересчур бродяга и чересчур безбашенный, чересчур мужчина-ребенок. А вот его друг Лоуренс Даррелл, им я побыла бы с великим удовольствием. Великолепный блистательный болтун, пишущий великолепную, блистательную прозу, на одном из полудиких островов Эллады, с одной из своих очаровательных спутниц, или не с одной… И пусть у него нет внешности Индианы Джонса, обаяние Ларри Даррелла как человека и как писателя так велико, что я выбираю его.

http://knigozavr.ru/2016/01/06/vperekrest-ne-sikos-nakos-vstrechnye-intervyu-avtorov-knigozavra-blondi-kvinto-chast-2/

Елена Блонди: Немного хронофилологии. Назови пять главных прилагательных (не повествовательных, а желательных))) утра 31 декабря, пять главных существительных вечера 31 декабря, пять главных деепричастий новогодней ночи.

Крыся Квинто: Сложный вопрос, для подумать на запаренную, замученную и закрученную, а еще замороченную голову (эти части речи — довесок для предновогодней суеты).  Если утро, то пусть оно будет солнечным, ярким, а дорога — быстрой, широкой, свободной! А еще это похоже на тест. В конце будет резюме: вы — человек прямой и светлый, раз набрали 15 баллов, ответив на все вопросы. А я покиваю головой и поулыбаюсь, о да, вылезло солнце и даже мы, сумрачные твари, стали производить живое впечатление. Вернемся к существительным новогодней ночи. Пусть я буду нетрадиционной. Пусть будет одиночество, спокойствие, solidao, silence и босса-нова.

А деепричастия… пусть не будет больше деепричастий, когда все уже уснувши )))

Елена Блонди: Кого из писателей ты пригласила бы на новогодний ужин тет-а-тет? Кого — в шумную компанию? Кого на корпоратив? Кому написала бы прелестной вязью почтовую открытку, всю в саночках, розовых щечках, снежинках и елочках? Кому отправила бы прикольную смску? Кому позвонила бы из коридора, где не шумят, пока там за столом — шумят…

Крыся Квинто: Какой приятный в высшей степени вопрос! Конечно, ты знаешь, кого бы я пригласила тет-а-тет, Генри Миллера! Почему-то уверена, что нам было бы о чем поговорить, скажем так.  С шумной компанией у меня обычно напряженка, но если объединить шумную, некий корпоратив и еще бог знает что, пусть это будет Жоржи Амаду, Буковски, тот же Миллер, Джойс (хихихи), Уэльбек, Паланик (ыыыы) и к Маркесу с Капотэ мы все к тебе придём. Боюсь, мы будем прекрасно навеселе.  Если корпоратив тематический, пусть будут японцы-поэты и поэтессы, все подряд, много, и будем мы писать танки и хокку, от луны до луны, до полной нирваны. С открыточками с вязью, это было бы смишноу, но пусть, да, если надо кого-нибудь насмерть удивить, пусть будет Вирджиния Вульф, хотя это бы была, скорее, открытка, писаная морозными узорами по стеклу с видом на скалы, море и маяк. А позвонить… Наверное, это был бы Кафка, я бы ему сказала, знаешь, ты верь, я понимаю, как тебе плохо, и я — с тобой. А в целом, конечно, когда-нибудь, мне бы хотелось, чтобы мы, ныне живущие и пишущие, встретились бы когда-нибудь на новогоднем ужине где-нибудь посередине наших мест обитания, и было бы нам хорошо!
Ой, про смску забыла, я бы так Паланика с Уэльбеком позвала на праздник )))

Елена Блонди: Что бы ты хотела увидеть перед собой с последним ударом часов, если бы желания исполнялись и исполнялись стремительно? Не обязательно рассказывать и объяснять, нарисуй картинку словами.
Примечание: прочих желаний первое увиденное не отменяет.

Крыся Квинто: Очень хочется увидеть ослепительно прекрасную нирвану, спокойствие, счастье, во взаимосвязи с друзьями-людьми и друзьями-крысами. ))) А еще хотелось бы будущее увидеть лет через тысячу, раз уж я все равно не доживу 

 
30 декабря

- Пока ты сидишь, вот так, и все в тебе говорит – слушаешь, я конечно, расскажу. Хотя, что я там помню.
Крис слушала, а он замолчал. Покашлял, будто собрался петь, отвернулся, что-то разыскивая в раскрытой и мягко брошенной сумке. Снова повернул лицо к ровной короне огня, тыкающей зубцами ночной воздух.
Слишком ровная, подумала, глядя поверх острых одинаковых языков, как нарисованных. И он был нарисован огнем, и вообще, откуда взялся, если не было?
А что было?
- Ты слушаешь?
Крис кивнула, упираясь подбородком в колени. Все странно. И это мешает. Странно то, что все вокруг, как надо, и – ничего не мешает. Не зудят комары, не рвется от черных обгорелых веток пламя, обжечь голые руки, не лезет в глаза дым. Странный своей освещенной огнем живописностью собеседник, будто она сама придумала его, лишь для того, чтоб рассказал. Человек-рот, открытый для выпускания слов. Наверное, поэтому у него почти неразличимое лицо и волосы непонятного цвета, и одет, во что он там одет-то?
- Да, – поспешно сказала в ответ на неуслышанный вопрос. Засмеялась, поняв – не знает, с чем согласилась.
- Я так и думал, – мужчина поднял руку, и тусклая кружка закрыла лицо до самых глаз. Напившись, сунул ее в темноту у босой ноги.
Потом пели сверчки, и за спиной Крис шуршала трава под чьими-то тихими шагами. Один шаг протянулся долго, будто ходок вырастил ногу длиннее другой, в десять раз, и Крис поняла – там ходит ветер.
Собеседник кивнул. И сказал:
- Оно всегда так было. Как это говорится – от времени до времени и через время. А еще – с начала времен. Ну, всяко говорят, чтоб начать.
- Еще говорят “жили-были”, – подсказала она, немного сердясь, потому что – сколько тянуть будет?
- Были. Да. И сейчас есть тоже. И назначенный муж был. Его отличала женщина, что принимала роды, и не было там никаких особенных знаков, ни родинки на плече, ни цвета глаз. Она просто рассматривала орущих, еще перепачканных кровью. И, отдавая матери, вдруг кивала и говорила ей – твой.

Никто не знал, о ком скажет. Потому жила сама – боялись ее. Жила неплохо, несли подарки и всякую еду. А она что, ну подарки. Все равно после указывала и говорила – твой.
- Значит, с самого рождения все знали, что мальчик особенный? И он знал?
У нее устали ноги и спина, потому, расцепив руки, потянулась, оглядываясь и решая, как устроиться. Ох, эта цивильная жизнь. Когда на картине трое охотников полулежат у костра, рассказывая друг другу байки, как-то не думается о том, сколько же можно пролежать, опираясь на локоть. Или просидеть, согнув ноющую спину над согнутыми коленями. Выходит, лучше всего у степного костра лечь навзничь, и смотреть в черное небо, засыпанное звездами. Только пусть под спиной будет толстое мягкое, как там – кошма какая.
Мужчина ждал, когда она устроится, и красный отблеск покажет смуглую щеку и темный глаз с точкой блика.
- Звезд нет, – удивилась, не поворачивая лица: лежать было удобно, – дождь что ли будет? Что? Что я сказала такого?
- Не знаю про дождь. А будет?
Он не стал ждать, ответит или рассердится, и заговорил снова.
- А не было разницы, рос и рос, как все. Тем более, кто же знает, станет ли ему встреча и будет ли она вовремя. И как это – на челе, да? Ничего не было начертано, то матери вечная забота, знать, если случится встреча, то уйдет он – ее сын, а не соседки. А мальчишке что – бегает и дерется. После идет на охоту, и уносит туда, в дальние холмы, детский голос, беря взамен настоящий. И ждет.
- Что это? – Крис приподнялась, опираясь на руки.
Темнота расцвечивалась неясными вспышками, большими и малыми, будто на сетчатке глаза таяли следы увиденных ярких огней. И по локтям пробежали мурашки, еле слышно потрескивая, так что пальцы сами собой сжались и раскрылись снова.
- Ты мне скажи, – усмехнулся почти невидимый рассказчик. Пошевелил в костре и тот пыхнул, доедая остатки.
- Не замерзла?
Голос был будничным, без испуга. Потому, не ответив, снова легла, хмуря брови и разглядывая медленный танец бледных цветных огней. Наверное, так и надо. Ну и ладно, пусть.
- Пусть, – согласился тот.
- А этот, что вырос сейчас, он стал таким, как и нужно. Они всегда становятся такими, видать, правильно выбирала их та, что выбирает. Имя ему дали самое обычное, и не сказать, что вырос красавцем, ну парень. Ох.
- Что? – она снова не стала поворачиваться, сердито подумав, опять виляет, опять странные остановки, а рассказал всего-ничего, и тянет время.
- Нет. Я не то хотел. Он мальчик хороший. Правда. Ты не думай. И волосы. Глаза вот. Ну уши смешные, дразнили его тут девки-то, за то, что торчат. Им, сама понимаешь, только вот дай посмеяться.
- Какие? Волосы какие у него?
- А вот… как пепел. Утром. Не сейчас, а проснемся и еще до солнца. У нас-то любят, чтоб черный волос, густой, кудри по лбу, пятерней назад – эх. Или чтоб золотые такие, чтоб аж глазу больно.
- Угу. И гармазан на плече.
- Чего? – удивился мужчина.
- Балалайка, – Крис улыбнулась, – с чем у вас тут, на завалинку садятся, девкам песни поют.
- А! Струнок, что ли? Или дуда? Оно же, когда хорошая дуда…
- Слушай… ты это…
- Нет у него дуды, – поспешно сказал мужчина, – и гар… или что там – балайка, и балайки нет. Оно ж, может, и славно, потому что бывает паршиво, ежели парень в возраст, а тут девки. И какая на него глаз положит. А этот – волос у него серый, уши торчат, песен ввечеру не поет. Так что судьба миловала. Не полюбил никого. Ни Зару с ее белыми ногами, ни Марку с кудрявыми косами. Ни даже Лоличку, что лицом как та степная лисичка. После оно знаешь, нелегко уходить. Если вот тут любовь.
- Он мне нравится, – постановила Крис, – нет у него балалайки, это прекрасно. А то что-то мне представилось, на губе шелуха от семачек, на локте Лоличка с лисичкиным лицом. Пусть он лучше так. Один и серьезный. С ушами.
- Как скажешь.
Она ждала, пятна садились на ресницы и рассыпались на тонкие веерочки, и подумала, вскидываясь и упадая снова, а мужчина смотрел – лежит неподвижно, и глаза уже закрыты, дышит ровно, – подумала, не заснуть бы, а то почти ничего и не…

…Тут было очень много солнца. И людей. Все говорили, смех плескался, будто его сперва закрыли в бутылки, и после сдергивают крышки, с шипучего. И ветер подхватывал, носил, перемешивая и закидывая на узкие листья, среди которых кучерявились розовые цветки.
Олеандры в кадках. А за широкой террасой сразу море, сразу – огромное такое. И ветер, прижимая к коленям светлый подол, обтекает фигуру, уходит туда, чтоб шириться и раскидываться, валяясь по белым барашкам. Славно. Солнечно.
И прекрасно, что уже все уходят.
Люди говорили. Смеялись. Восклицали. Шептались. Повертывали к хозяйке оживленные, уже уставшие лица и утекали в широкие двери. А она, кивая, держала на лице улыбку, и уже хотелось потрогать ее пальцем, не свалилась ли – приклеенная.
В широком коридоре, на широком светлом ковре, переступали туфли, плетеные сандалии, мокасины светлой замши. Двери лифтов ехали в стороны, а потом смыкались продольным поцелуем.
Крис в последний раз кивнула и, наконец, с облегчением отвернувшись, ушла, закрыла высокую дверь, раздумывая, не придется ли теперь отдирать улыбку, как пластырь. Все кончилось хорошо, как и начиналось. Прекрасно, что все, наконец, кончилось и можно уйти в душ, а потом на террасу, свалиться в полотняное кресло, налить себе ледяной воды с кусками лимона и крошевом льда. Да-да-да. Льда-да-да.
Встала перед диваном, что светлым углом делил пополам просторную комнату с открытой на террасу стеной. И стала смотреть, как он спит. Выругалась про себя. Черт и черт, теперь будить и снова вежливо разговаривать. Да кто он вообще такой? Было полсотни людей, всех она знает, ну почти всех. А этот? Ну да, он из “почти”, никогда не видела. И кто притащил?
Ноги болели, несмотря на то, что сандалии были прекрасны и очень удобны. А то стояла бы дальше, развлекаясь придумыванием – к кому из гостей приклеить заснувшего сиротку.
Крис обошла диван и села на дальний его край, кладя ногу на ногу и укладывая на коленях тонкий подол. Отсюда ей был виден затылок и ухо, плечо, выставленное вверх и кинутая к блестящему полу рука с раскрытыми пальцами. Он босой. И рука эта. Вроде бы грязная? Может быть, он приблудился? Увидел, у людей праздник, фуршет, смех и музыка. И наелся так, что заснул на диване?
В голове развертывалось ненужное, от усталости и раздражения. Вот она потрясет за плечо, откроются глаза – синие, а то какие же еще к этим растрепанным светлым патлам, замелькают, и рот откроется тоже, споет ей что-то нахальной балалайкой. А она, хозяйка большого, белоснежного дома в три изысканно поставленных к яркой скале этажа, отведет его в душ, отмоет и развлечется, если уж сама себе хозяйка. А он станет, помаргивая хитрыми своими глазами, врать и высматривать. Фу.
Спящий всхлипнул и дернул опущенной рукой, стукая себя по лицу. Повернулся, выставляя ногу в мятой белой штанине. Крис нацепила суровое лицо и, сложив на коленках смуглые руки, стала ждать, что дальше.
Он сел, проводя рукой по лицу, и сказал хриплым со сна мальчишеским голосом:
- Ой. Вот же…
- Угу, – язвительно отозвалась она…

…И села сама, так же прижимая ладонь к моргающим глазам.
Сверчки запилили сильнее, из мягкой темноты, шевеля волосы, выпал к неяркому умирающему огню ветерок.
- Поспала?
- Я спала? – и она добавила, маясь внезапным и сильным сожалением, – вот же!..
А так хотела увидеть, какие ж глаза у него. Вдруг все же не синие.
- Когда туча приходит, все знают заране, – сказал мужчина и выжидательно замолчал.
Крис тоже молчала, обидевшись на прерванный сон. Там было так хорошо. Кадки с олеандрами и она – такая вся летняя, в чудесных плетеных сандалиях. И что-то чуть было не случилось, хотя и пугала себя, рисуя не те картинки, но сидела, ждала – он проснется и нарисованное будущее изменит.
- Огни вот, – продолжил рассказчик, – то перед ней идут. И кожу вроде как мурашами кусает. Рукой поведешь, а оно…
- Электричество. Это статика, в воздухе, от грозы, что в туче.
- Как скажешь, – согласился мужчина, – ну так это… Огни, а еще – вода в заливе становится такая, странная, вроде с хмелем. Матери запирают девок, в дому. Потому что некоторые дуры, они могут и утопиться. Чего в голову берет, оно в это время, перед тучей, оно внутри вырастает. Так что, сидят по домам, волосья чешут, песни поют. Тоскуют.
- А парни?
- А что парни. Мы вообще штука простая. У нас по две головы. И оно непонятно, какая главнее. А дурные так обе. Ты знаешь. Небось.
Он снова примолк, и Крис увиделась в уже полной темноте, без звезд и огня, без исчезнувших вспышек, хитренькая улыбочка на лице, которое, встреть она его в толпе – ни за что не узнает. Чего он со своим небось. Ждет, что начнет ему, что ли, рассказывать? Перебьется. Что хотела, рассказала уже, сложив слова в нужные строчки. Если умеет читать, найдет и почитает. Ежели. И небось. Авось. Сикось-накось. Накося…
- И чего смешного, – обиделся мужчина.
- Так.
- То ты себе память застишь, словами. Ты их внутри говоришь, чтоб не смотреть. Да?
- Не знаю. Но смотреть сейчас туда – не хочу. Было твое небось, да. Оно у каждой женщины бывает. Доволен?
- Угу. Только не каждая – она такая вот.
Крис махнула рукой. Мол, ладно тебе. Напомнила:
- Так что там, дальше? Туча, значит, идет. И что назначенный? Бежит и встречает?
Темнота стала плотной, казалось, села на плечи, давя затылок и пригибая голову. Мужской голос в темноте сделался плоским и трудным, будто пытался выбраться.
- Зря смеешься. Думаешь легко то – из человеков уйти? Никого больше вокруг. Только вот он и жена его – туча. С ней как? У него вон – уши. Глаза, руки и ноги. А у нее кроме силы и темноты – что? А теперь – жена ему.
Крис смотрела перед собой и видела маленькую фигуру, бредущую по степи, а над ней, низко, почти касаясь волос цвета утреннего пепла, забрав собой почти все небо – туча, огромная, черная, тугая и сильная до того, что вода в проливе превращается в текучий яд, а воздух выстреливает трескучими шарами и растекается по коже колкими иглами. Как с такой?
- Зачем он ей? А? И что он может? Это у вас такой обычай, да? Вы просто приносите в жертву, одного. Чтоб ваша дурацкая туча. И он просто уходит. Ну ладно, если один. А если тут полюбил? Ну и родители, и вообще, жил тут. Дикие вы люди.
- Она без него не уйдет. А зачем, ну то нам разве знать. Ты мне…
Она вскочила, встряхивая черными волосами.
- Мне тебе сказать?
Голос ее пророкотал и умолк, а следом кинулся снова, оглушая. Мужчина сидел, еле видный, где-то там, у босых ног. И нагибаясь, чтоб разглядеть, она снова крикнула, радуясь громкой силе:
- Мне? Почему говоришь так – ты мне скажи? Почему – я?
Замолчала, и сдерживая дыхание, попыталась услышать. Но он, крошечный, скорчился рядом с огненной точкой костра, что метнулся остатками пламени, раздуваемом ее дыханием. И его голос был еле слышен, и совсем непонятен.
- А, – с досадой сказала Крис, и, выпрямляясь, поправила волосы.
Шагнула через костер и кривое старое дерево. Пошла в широкую степь, поднимая голову к ярким звездам – вот же они, оказывается, прямо над головой, – и трогая пальцами верхушки деревьев. Идти было славно. И места тут было много. Горсть слабых огней чуть правее, а слева тянулась блестящей сонной змеей вода узкого залива. Залив где-то там – она присмотрелась, уводил в море, а море пласталось, сверкая лунной дорогой, после сужалось в пролив, а после снова ширилось, уже другим морем, и где-то на дальнем его берегу стоял белоснежный дом в три странных этажа. Там на террасе чудесное кресло рядом с синей водой бассейна. И высокий стакан, полный покромсанных лимонных кусочков и шуршащего льда. Нужно туда, разбудить этого, с ушами, глянуть ему в лицо, своими новыми, грозовыми глазами. И просто отлично, что у него никакой балалайки.
Шагая, она снова представила себе, на этот раз – огромную тучу и перед ней дрожащего певца, тренькающего струнами, а в домах испуганных людей, что прислушиваются – увел ли назначенный мальчик огромную тучу?
Расхохоталась сердито и подняла босую ногу – пнуть щекочущие ступню слабые огоньки…

… Еле успела затормозить, чтоб не врезаться в блестящую морду авто, что вывернулась из бокового проулка. Вот черт! Сидит там, раззява, хоть бы смотрела, куда едет!
А надо еще заехать в магазин, посмотреть, чего там на ужин. И завтра, будет ли эта командировка.
Крис прижалась к обочине, затормозила у тротуара, держа руки на руле. Что за?..
Нет не спала. За рулем, нормально все, едет домой, с работы. Какие такие костры в степи, какие тучи и балалайки с дудами?
Глядя на себя в зеркало, поправила волосы. И еще надо написать насчет Монечки. Дома уже все приготовлено. Какой же он смешной. И такой чудесный, совсем маленький, в меховой гладкой шубе ослепительно пепельного цвета. Ушки смешные, круглые и торчат. А уж имя – Эдмонд. Принц, как есть – принц.
Она откинулась на спинку кресла и собралась закрыть глаза, чтоб рассмотреть снова сто раз просмотренные фотографии клубного мальчика в пепельной шубке, с длинным хвостом и розовым смешным носом.
- Вы меня не подвезете?
Он заглядывал в окно, и глаза были темные-темные, веселые и внимательные, а светлые волосы над ушами смешно торчали. Улыбнулся и, убрав руку от стекла, поправил волосы, растрепав их еще сильнее.
Открывая дверцу, Крис сказала:
- Ну и чего там спал-то?
- У тебя вкусно. Было. Наелся.
Она фыркнула, постукивая пальцами по круглому ободу. И не выдержав, засмеялась.
- А я думаю, проснется и начнет всякую чушь молоть, знаешь, как жалко было. Такой, пока спал, был хороший. Показалось только – изгвазданный весь. Думаю, бродяжишь, что ли.
- Я и буду, – он сморщил нос и уточнил, – хороший, в смысле. Такой, как надо. Тебе. Понимаешь?
- Не очень. Тебе куда?
Мягко завелся двигатель. И тихо запела музыка. Такая, как надо. Она ждала, что скажет. И кивнула, услышав:
- Ты скажи. Куда.
Ехали и молчали, глядя в окна на мир, сверкающий зеркальными плоскостями, иногда взглядывали друг на друга и улыбались.
- Знаешь, – сказала Крис, – у меня есть Лета, вот у нее есть Дзига. Он кот.
- Ну да. Ей – кот. Тебе вот – я. Очень приятно, кстати, разрешите представиться, только, если не будешь смеяться, не будешь, точно? Нет, ты не кивай, ты скажи, не буду!
- Не буду! – из-за смеха она еле выговорила два коротких слова.
- Моник, – сказал мальчишка, и прижимая к груди растопыренную ладонь, поклонился, – ну то есть, если серьезное, человеческое, оно смешнее, важное такое, но пусть будет Моник. И ударение на первом слоге, не какая-то там француженка Моник, а – Мо-оник.
- Да я поняла, – Крис досмеялась и теперь просто улыбалась его довольному лицу.
Он сказал “ты скажи… куда”. Мы едем вместе. Я и Моник. И он такой, как надо мне. Удивительно. Как надо.
- Ну…
И они поехали очень быстро, сверкая послушной машиной и чему-то там, внутри музыки, смеясь.

В ночной степи мужчина сел, вытирая лицо ладонью. Растопырил руку, внимательно оглядывая медленные искры, стекающие по дрожащим пальцам. Вздохнув, нащупал рядом с сумкой кружку, плеснул в нее из бутылки теплой от угасшего костра воды и выхлебал гулко. Ставя на землю, сказал с облегчением:
- А-а-аха…
И посмотрел вслед низкой, черной, ошеломительной огромной туче, что плавно и неостановимо шла к далекому морю, а перед ней, танцуя босыми ногами, и постоянно оглядываясь, шел мальчик, вертел светлой головой, взмахивал рукой, о чем-то рассказывая. Вдруг засмеялся. В тихой степи далекий смех услышался очень ясно, несмотря на то, что фигурка его становилась меньше и меньше. И туча пророкотала в ответ, рассыпая по траве мягкие вспышки цветных, спокойных огней.
- Ну ты скажи, а, – поразился мужчина. Как поражался от времени до времени и через время, с начала времен, снова и снова.
- Нет! Ну ты погляди, смеется. А тута, когда рос, ну ведь за все свои пацанячьи годы, хоть раз бы. Улыбался когда-никогда. А вот так чтоб.

Он залил костер остатками воды, сунул бутылку в сумку, повесил на плечо. Пошел под рассеянным светом тысячи тысяч звезд, улыбаясь и бормоча – репетировал, как расскажет о том, что справился. Все получилось, и теперь эти двое есть друг у друга. А что у них там и как они вместе, то не нам знать. То пусть сами.

Елена Блонди, Керчь, август 2014