Арти Д. Александер
Сила любви

Сложный, тонкий и многоплановый роман о человеческих отношениях. Двадцать лет назад юная Инга пережила два романа – со сверстником и столичным художником. И мальчика, родившегося тогда, про себя звала сыном двух отцов. Но вот он вырос, а встреча с прошлым надвинулась вплотную.

«Да понял, понял. Умела бы врать, я бы рос, как все, типо папа летчик, разбился в Арктике, герой! У нас, мам, в классе таких летчиков целая эскадрилья…» Инга узнает, что художник приезжает на отдых туда же, где сын с друзьями устраивает передвижную дискотеку, и она отправляется в путь, надеясь предотвратить их встречу. И понимает, что до сих пор любит ровесника Сережу, потерянного двадцать лет. Он стал резчиком по камню, делает скульптуры для садов и парков, а жизнь его во многом не радостна. Но любовь способна одолеть любые преграды.

Написан сразу за первой книгой дилогии, летом 2014 года, потому что концепт временного разрыва – практически главная сюжетная линия (в том самом плане). Так что пришлось.
Инге тридцать восемь, у нее сын, которому двадцать, и как многие мальчики из небольших южных городов, он уехал поступать в Москву, не поступил, да там и остался. Теперь он там – понаехавший, а домой – наезжающий. Инга по-прежнему живет с Вивой, но уже не в курортном поселке на Южном берегу, а в Керчи, у них дом на окраине и все налажено, вот только с личной жизнью у героини никак не складывается.

Я не буду пересказывать сюжет, вдумчивый читатель сам понимает, если автор взялся за героев после столь долгого перерыва, то всех из первой книги он перевстречает во второй. Это одна составляющая сюжета. Что выросло из того, что росло? Что накоплено и в какой области теми, кто уже жил взрослую жизнь и может оглянуться на нее?
Второе главное – встречайте новое поколение. Я с великим удовольствием в этой книге писала о “щенках”, которым по двадцать, и приключения романа – вокруг них. Сына Инги, шумного, болтливого очаровательного Олегу Оума, каюсь, списывала со своего сына, но как оно и бывает (к авторскому счастью), написался не он, а его литературный брат, со своей собственной судьбой. Но похожи, да.
И третье, оно же главное, потому и в названии стоит многосмысловое слово “мир” – я писала тот мир, который мы потеряли совсем недавно. Мир обычных людей, который существовал в Крыму в 2012-13 годах. Все может повернуться как угодно, но именно этого мира уже не будет никогда. Понимая это, я писала в какой-то степени реквием уничтоженной нами эпохе, пусть реквием светлый, смешной, полный горячих летних приключений, но потом, если роману суждена литературная жизнь, станет понятнее, что это моя песнь о потере. Я не возмущаюсь и не декларирую. почему так – написала в предыдущем посте, а еще добавлю – такие потери, если живешь на земле дольше двадцати щенячьих лет, приходят с завидной (незавидной)) регулярностью. Да. Мир меняется. Но это совершенно не повод мгновенно забывать то, что было, и переиначивать недавнее прошлое в угоду да чему угодно. Так что декорации и атмосфера книги – мой собственный мир первого десятилетия нового века. Но Инга, кстати, совершенно не я, что мне доставило несказанное удовольствие, ибо писать себя, себя и снова себя, надоедает, а поначалу приходится, ведь автор сам себе главный и самый изученный объект и подопытный кролик.
Авторское примечание: у нас на окраинном пляжике, где я в детстве купалась, высечена в скале голова Посейдона, огромная и прекрасная. Барельефу больше сорока лет. Его просто так, без всяких денег, когда-то, в совершенно другую эпоху, сотворил неизвестный скульптор. Подарил мирозданию. Из-за этого каменного бога Серега Горчик и стал в романе резчиком камня, и сюжетная линия о его линиях, высеченных резцом, самая для меня отдохновенная и прекрасная. Если кому-то красота и романтичность описываемых скульптурных работ покажутся выдуманными, а вот нет – как раз это основано на чистом реализме.
Роман я посвятила сыну )

“Вторая книга дилогии. Те же герои через двадцать лет. Что делает с нами жизнь и что мы делаем со своей жизнью. Девочка Инга становится женщиной, матерью взрослого сына, и снова встречается со своим прошлым, с любовью, которая, оказывается, не ушла, и с людьми, у каждого – своя судьба, не всегда похожая на юношеские мечты и планы.”

Ковыль Павловского мыса. «Инга»

Я не знаю, как меняется его имя, гугл признался, что никто еще по-русски этого британского индийца не склонял.
Почему так по сердцу пришелся, кроме, конечно, того, что танцует восхитительно?
Дело в том, что когда я писала вторую Ингу, мне нужно было увидеть хорошие танцы, для ангела Нюхи, которая танцует, как дышит. Сама я видела, что именно она делает с собой, встраиваясь в мировое пространство, каждым движением, но хотелось убедиться, что это есть, и порадоваться тому, что такое существует, потому что мы часто пишем то, чего не видели в реальности, а после выясняется – оно существует.

Я несколько дней провела на ютубе, пересматривая ролики с самыми разными танцами-танцорами-фестивалями-стилями. К моему веселому удивлению (в смысле – ну вот, везде одна и та же схема), которое быстро перешло в раздражение, сеть забита записями бесталанных дансеров, уродующих мироздание корявыми движениями. Смотреть на них так же тошно (и вредно) как читать мусорную бесталанную литературу, и так же в какой-то момент наступает отравление. Я этот какой-то момент определяю по своему тихому бешенству, и вообще становлюсь плохая. Язвительная, мелочная, въедливая и желчная. Короче, цветы селезенки портятся напрочь. И нужно срочно спасаться чем-то великолепным, мощным, добрым в этой своей мощности и силе таланта.

Что поделать, ушла я тогда к Майе Плисецкой, Бежару и прочей гарантированно полезной классике. Там и восстановилась.

А тут совсем случайно, через прекрасную Кармен, через Ройял Оперу вдруг нашелся коротенький, короче минуты, ролик о том, как движется Одедра. И дальше я посмотрела несколько его танцев. Это прекрасно, именно тем, о чем я хотела написать и что хотела увидеть. А кроме того, что написала в романе, вот еще одна вещь, которой Одедра владеет. В его движениях нет прорех от одной гармонии к другой. Когда – некрасиво разбежался, чтоб красиво прыгнуть. Они перетекают из одной красоты в другую, так же, как течет вода или меняется свет.

Этого и хотелось.

Про халву другое надо писать, сладкое)

А пока – про варенье. Оказалось, варенье из черного винограда получается сине-фиолетовое, прекрасного такого сумрачного цвета.

Я сразу вспомнила варенье из синих слив из “Инги”, такой вот, примерно, цвет.

Я закончила первую правку Инги и теперь на странице с книгами можно скачать оба романа.

вот тут

Картинка с грозовым сердцем теперь принадлежна второй книге Инги, хотя, конечно, ее мало, текст шире и больше, но она увиделась мною недавно, как раз, когда правила, так что, пусть будет)

Приятного чтения всем!