…

“Духи.
О.
Алкаши специально их не берут. Потому что они бывают куда как дороже водки и покупка их смысла не имеет. Но вот догнаться ими среди ночи – в самый раз. Доводилось и мне. У подруги на туалетном столике, помню, шарился в полной темноте. Нашел. Выпил. Говно. Не, ну на самом деле – говно. Это тот же одеколон, но воняет в тридцать раз сильнее. И, как сказали бы дегустаторы, послевкусие невъебенное, недели на полторы. Уже и трезвый давно и борщи-шашлыки жрал и чаем-кофем-шоколадом заливал, ан нет – вся, блядь, кулинария имеет мерзкий вкус французских духов.
А глаза подруги наутро? Глубокие такие, колодезные, холодные-прехолодные, ледяные…
- Ты хоть знаешь, скотина, сколько они стоят?
Молчу. Не знаю, конечно. Но подозреваю, что дороже ящика водки.
Больше духи я не пил.
Во-первых – мало.
Во-вторых – воняют.
В-третьих – послевкусие.
Прости, милая. Не понять тебе духовных стремлений генетического алкоголика.
Други мои, коллеги, алконавты России, а равно и всего мира! Не пейте духов, они плохие. Потерпите до утра. Утро ночи не в пример мудренее. К тому, некоторые очень дорогие духи при принятии внутрь откровенно ядовитые. Шанель, например. Не каждый и выживет. Нда.”

(две цитаты)

http://fishki.net/1286047-kak-izvestnye-pisateli-zastavljali-sebja-rabotat.html?mode=tag:knigi

Вчера, “задирая голову и следя за медленным ходом…” я не заметила канавку за футбольными воротами и упала с размаху на кучу сухой земли, держа в руке бедный мой кэнон с открытым объективом (крышечка в кармане). Дело было на закате, вокруг никого и зимний ветер, очаровательно тоскливое место, великолепное для атмосфэрных съемок. (и лежит блондинка у канавы)
Все вроде цело, но думаю, кэнон хватается за голову и тихо материт новую хозяйку, а раньше жил себе и жил вторым запасным фотоаппаратом, в тепле и уюте…

——–

“Март шел по-над морем, меряя степь неровными медленными шагами. Никуда не торопился, замирал, останавливая время и злорадно ухмыляясь из-под насупленных холодных бровей. А то, вдруг раздобрившись, светил солнышком, но только Ника с надеждой запихивала в карманы куртки вязаные перчатки – снова щерил ледяные зубы, кидал в лицо горстями стылый ветер, который, казалось, воет насмешкой в озябшие уши – не будет вам весны, не придет!
Кроме неприятного марта, который виделся Нике одетым в ношеные лохмотья стариком, ничего в Ястребиной бухте особенного не происходило. Да и старик-март не скажешь, что происходит, сердито думала она, напяливая надоевшие перчатки. Хорошо, работы полно, хотя, говоря слова и думая мысли о том, что к сезону надо успеть как можно больше, она уже в наступление горячего летнего сезона не верила. Откуда бы ему взяться тут, в насквозь промерзшей степи, раскинутой над свинцовым морем, как старый дырявый платок.
- Я знаю, – сказала как-то, отодвигая ногой банку с краской и застегивая испачканными пальцами воротник до подбородка, – я поняла, у нас зима – весной. Так?
Фотий кивнул, вытирая кисть, которой подкрашивал железные перила. Ника скорбно вздохнула.
- А я радовалась, какая теплынь, трава в ноябре по колено. И в октябре, помнишь – бабочки и пчелы? А она просто переехала! Началась в январе и, погоди, февраль, март, да еще, наверное, прихватит кусочек апреля?
- Как всегда, – Фотий улыбнулся ее расстроенному лицу с пятном краски на щеке, – зато потом лето, не забыла? Нам бы успеть. К маю. А там закрутится, Ника-Вероника, еще будешь вспоминать, как мы у печки ленились.
- Хочу уже вспоминать.
“Ястребиная бухта”"