Заодно перечитываю роман, и страшно довольна, что писала, как хотела, и теперь, как о том написал Кинг в статье “Овладение (почти) утраченным искусством”, да пусть никто не прочитает, зато я сама с удовольствием в старости почитаю хорошую прозу.

(если текст первого романа 25 а.л. это считается одной книжкой?)
О том, что в ней, написано в аннотации на сайте, а еще в самой книге есть подробное предисловие.
Я писала эту сагу с августа 2006 года по октябрь 2014. Оказывается, восемь лет.
Получилась очень объемная по размеру, временному и географическому охвату псевдо-историческая сказка, которая литературно именуется “роман-гипербола”. То есть, все исторические неточности в тексте простительны, ибо – период истории служит лишь затейливым фоном для человеческих отношений и всяческих приключений.
Меня существование этого жанра вполне устроило, так как живу я в городе, где полно археологов и историков, если кто из них роман прочитает, то камня на камне не оставит от текста, ратуя за подлинность, но это применимо к первым главам, потому что, чем дальше в лес, в смысле, в приморские степи, прибрежные горы и африканские джунгли, тем больше там сказочного, мрачно-мистического, и вообще дала я там себе волю.
И снова я не могу писать об этом романе конкретно. Кто решится, сам прочитает. Наверное, мне было бы интересно ответить на вопросы тех, кто читал.
В сети, кстати, гуляет смешная обложка с томной гаремной красавицей в парандже, и там же смешная аннотация. Ценю, кто-то не поленился нарисовать и написать перед тем, как закинуть сагу в библиотеки. В которых меня – автора за эту обложку и аннотацию уже изрядно пощипали и поклевали. Сейчас уже смешно )
В общем, я до сих пор не верю, что я это все писала, что я дописала и сумела сделать правку. Для меня на сегодняшний день – это моя самая лучшая работа. Не знаю, будет ли возможность и силы совершить еще что-то подобное. Даже если нет, я уже счастлива, “Княжна”-то есть)
Авторское примечание. Был мир, в котором женщины рожали чаще и больше, бездетные были исключением, а не нормой. И мужчины ценили детей, потому что они длили их в будущее, они становились – ими. Князьями, воинами, торговцами, земледельцами.
И когда я писала, я вдруг поняла, насколько это все меняло. Это был другой мир. Как ни странно, более женский. Нет, более контрастный. И когда романы воспевают нам ратные подвиги мужчин, скупо или попросту никак и ничего не рассказывая об этой стороне, то мы видим прошлое однобоко и неверно. Ну, разве что вспомним сыновей Тараса Бульбы и бедную плачущую мать, у которой их отобрали.
Я попробовала увидеть тот мир с точки зрения именно ценности продолжения рода. Это не значит, что в тексте одне бабоньки и все они тяжелы. Там просто и им хватило места и простора. А написала я про эту грань текста для примера, как писуемое может воздействовать не только на читателя, но до него и на автора, поворачивая его голову и приговаривая – туда смотри, видишь? Ты это видишь?
Мне это нравится.
Я посвятила первую книгу саги брату, потому что я его очень люблю.

***

Старый Карума обрадовался нежданному гостю, явившемуся из темноты – ночь уже пришла, и стояла над степью, раскинув черные бесконечные крылья. И сразу же расстроился, узнав мальчика. А потом еще и рассердился. Вот так и знал, думал старый Карума, возясь у костра с горшком, пока мальчик, сбивчиво объяснив про овцу с хромой ногой, и про маму Коси, которая дала сыру, отводил свое маленькое стадо к большому стаду Карумы. Так и чувствовал, когда несколько дней тому погнал его от себя, за дурные вопросы! Разве же такой успокоится. Пока не затянет сам себя в самую сердцевину ночи.
Карума бережно обтер пучком травы закопченное дно мятого железного котелка, чтоб толстый слой сажи не загорелся, и подвесил драгоценный сосуд, выторгованный у проезжего торговца, снова над костром. Что обманывать себя, думал, глядя в огонь и слушая спиной, как распоряжается овцами мальчик, да, жалеет, но пуще того радуется, что мальчишка упрям и вернулся. И теперь Каруме есть, кому рассказать о светлых богах, о том, что приключалось в мире со дня его сотворения. Этот слушать будет. Потому и явился. А овцы что, ладно, пусть овцы, не съедят всю траву, зато парень узнает, что захотел. Ах, я старый стервятник, обругал себя Карума, ведь радость моя, она только для меня, сам себя решил обмануть. Не так парню надо услышать, как мне, дырявому бурдюку, рассказать. И я потом останусь тут, на мягких травах, с собакой, коровами, овцами и подарками за годою. А он заплатит за любопытство. И ведь сам отдам мальчишку, деваться некуда. Кроме него нет таких в деревне. А сроки подходят.
Побичевав себя, Карума успокоился и выкинул все из головы, когда уже совсем собрался побичевать себя дальше – за бичевание. Слишком много ночей провел он под звездами большого неба, слишком долго был один и говорил только с травой и ветрами. Потому знал, мысли часто едят себя за хвост и катятся колесом, никуда не прикатываясь. Потому дело мужчины – уметь наступить мысли на хитрое тулово, раздавить ей упрямую голову. И жить дальше, пусть думает ночная птица Гоиро, нужен ли ей этот мальчик. Не ему, слабому старику, решать за всемогущую темноту…
Маур вернулся и сел у костра напротив, заматывая плечи блеклым плащом. Старик скривился, разглядывая прорехи на ткани. Хороша Коси, избавилась и от мальца и от старой рванины, ну то было лишь делом времени. Еще когда старейшины собирались, чтоб придумать, что сделать с его сестрой, взятой демонами, было ясно, что и мальчик не нужен деревне. Хотели продать и его. За сестру тогда тот же торговец, что одарил Каруму котелком, оставил прекрасных тканей, до сих пор в тех рубахах старейшины красуются величаво, сидя на праздниках. Но Карума вступился за мальчика. Сказал, пусть пока, а потом Гоиро скажет, что делать. Его послушались, он уже десять лет говорильщик, и все еще жив и не сошел с ума. Вот и пришел к нему взятый под крыло. Как говорится в старой пословице – то, что взял под крыло единожды, тебе и хранить довеку.
- Папа Карума…
В глазах мальчика плясали два маленьких костра, черные руки лежали на завернутых в зеленую ткань коленях.
- Что тебе? Вот питье.
- Потом. Ты спать, наверное, хочешь?
- Вроде нет, – удивился Карума, наливая отвар в деревянную чашку. Но поняв, к чему вопрос, обрадовался и приготовился выслушать просьбу о рассказе, перебирая в голове, о чем поведать внимательному серьезному лицу и блестящим глазам. И опять удивился.
- А ты этой ночью не идешь говорить с годоей?
- Не твоя грусть. И не твоя забота! Говорение – дело старших. А ты не обрезан даже!
Он сердито отхлебнул и, обжегшись, потер щетину пальцами.
- Не сердись, папа Карума. Я глуп, мог подумать, ведь никто не пришел, значит, и ты не пойдешь к годое. Тогда расскажи мне еще. Про женщину-свет и про мужчину-ветра. Почему мы не говорим с ними? Я даже не знаю, как их зовут!
- И никто не знает. Они слишком велики для нас, черных детей птицы Гоиро, слишком светлы. Только она нам строгая мать, и ей карать нас за проступки и следить, чтоб жили правильно. Понял ли, а?
- Понял. Наверное. Но не пойму этого…
- Чего это?
- Как так стало?
Костер тихо потрескивал, а Карума шумно вздохнул. Наказал себе мысленно, следи теперь за своими словами, облезлый попугай, видишь, каждое сказанное будит мальчишку. И прокашлявшись, начал. Махнул рукой над костром. Огонь, помелькивая, осветил сухое запястье, мягкие складки рукава рубашки-дашики, согнутые пальцы.
- Что ты видишь, когда я делаю так?
Круглые глаза следили за плавно движущейся рукой.
- Вижу? Руку. Твою.
- Моя рука всегда при мне, – ворчливо отозвался старик, – а что видишь сейчас?
- Она машет. Да. И свет на ней.
- А там что? – Карума вытянул руку, и на траву за костром легла черная тень с длинными, как ветки, пальцами.
- Тень ее.
- Верно. Так вот… Чтоб был свет, я разжег костер. И только тогда рука моя стала видна в ночи. А чтоб легла тень, мне ничего не надо. Тень приходит сама. И даже ярким днем, когда солнце жжет глаза и показывает нам всю землю, есть ли такое, чтоб не было на земле теней?
- Нет такого, – согласился мальчик, – они уползают, в уголки, но они есть.
- И они приходят в свет сами. Так? А теперь поверни все наоборот. Вот вокруг стоит ночь. Вся из тени. Посмотри в углы ночи, ты видишь там свет?
Мальчик оглянулся. Ночь стояла вокруг, смотрела на него темным глубоким глазом, и на дне его полыхал крошечный костер и рядом с ним две согнутые освещенные фигурки. Он зябко повел плечами.
- Нет. Он только от костра. На листьях и вот на траве немножко.
- А! – торжествующе сказал старик и помахал скрюченным пальцем. Тень на траве закачалась и выросла, – если бы мы не сделали света костром, то не было бы его. Только темнота. Она есть и даже в ярком свете есть она. Потому она сильнее света.
А получилось это так…

Маур обхватил руками колени и подался вперед, не замечая, что близкий огонь припекает его подбородок. Он хотел сперва, чтоб старик рассказал одну из своих сказок и ушел к стаду, а он тихо прокрадется к годое и снова поведет того есть земляные орехи. Но картина темноты, уползающей под изнанку света, захватила его. Голос старого пастуха звучал размеренно, и в нем слышалось удовольствие.

- Женщина-свет и мужчина-ветер имели свои имена. Ты спросил верно. Это были первые названные слова, придуманные ими для себя, но сейчас их нет, потому пусть будут довеки просто Мужчина и Женщина. Ты помнишь, забавляясь, они сотворили светлый мир, и там не было ночи, лишь свет. И им не было скучно, а были вокруг только радости, и даже огорчения их были светлыми и быстро выцветали, превращаясь в новые удовольствия. Беспокойство превращалось в ласковую заботу. Ревность превращалась в любовь. Усталость – в освежающий сон. Так шло. Но скоро заметили первые боги, что мир вокруг не живет без них, и всякий раз после сна приходится сотворять его заново. Одно и то же, после каждого сна, ну-ка, сделай женщина траву, деревья и птиц, эй, сильный мужчина, сделай опять носорогов, слонов и саванну! Это весело день и год и даже сто лет, но время не останавливалось. И богам надоело. Пусть бы они плодились сами, подумала женщина, отпуская из светлых рук новую утку и та полетела на озеро, что снова сделал мужчина. Плодились и росли, а мы бы занялись еще чем-то. Но звери не хотели родиться сами, ведь они сделанные, умели лишь то, чему научили их боги. И травы росли без семян и тихо умирали, давая место новым травам. Даже реки текли, не понимая, что могут соединиться, чтоб из них родилось озеро.
И тогда женщина схватила мужчину за руку и сказала ему – нам надо сделать это самим! Мы первые и все должны дать своему миру. И первый плод, настоящий, а не такой, чтоб просто не скучно, он должен быть наш. Мужчина согласился. В этом была верная мысль, но ее надо было додумать до конца. Кого же нам родить, спросил он, ведь это должен быть только наш ребенок. Давай родим утку, предложила женщина, – утка была ее любимой птицей. Но ветер-мужчина затряс головой. Утка уже есть, к чему ее рожать. И тогда обидятся другие сделанные, а мы ведь не сможем всех их родить, нам снова станет скучно, вон сколько мы успели всего сделать, придется рожать их тысячи лет! Мы должны родить такое, чего мы не можем сделать, такое, чего тут еще нет.
Взявшись за руки, они огляделись, впервые жалея, что так много силы было у них. Мир был огромен и светел. И в нем было все: облака, ветры, солнце, светляки, дождевые струи, сонмища цветных птиц, стада и стаи зверей, рощи деревьев, и полная трав бескрайняя степь.
- Это ты виновата, – сказал мужчина, – ты твердила скучно-скучно и делала все новое и новое.
- Если б не я, тебя просто не было бы! – крикнула женщина, – это ты виноват, похвалялся умом, а не остановил меня, когда я делала и делала!
Так пререкались они, а потом повернулись, посмотреть друг на друга. И женщина удивленно спросила, касаясь пальцем его нахмуренных бровей и тени, набежавшей на лоб:
- Что это на твоей коже, такое темное?
- Такое, как у тебя? – и он коснулся ее щеки.
И оба рассмеялись. А тень, явив себя еле заметным бликом, растворилась в сияющем свете. И двое, оглядываясь, решили вместе – вот единственное, чего тут нет.
- Мы родим темноту, – сказала женщина.
- И сестру ее – тень, – ответил мужчина.
- И брата ее – мрак, – подхватила женщина.
- И второго брата – сумерки…

Но свет и ветер не хотели рожать темноту, и пришлось первым супругам постараться. Они поссорились, сильно. И еще сильнее, а потом так сильно, что ветер возненавидел свою строптивую женщину, потемнел от гнева и занес над ней могучую руку. А она, в темном ужасе, ахнула и, закрываясь одной рукой от мужа, вторую прижала к животу и закричала.
Потому что у темноты была еще одна сестра. Боль.
Темнота была старшей. Первенцем. Она родилась под непрерывные крики светлой матери и сразу простерла над светлым миром огромные черные крылья. И в тени этих крыльев продолжала кричать женщина-свет, рожая без остановки, потому что пока затмевали весь мир крылья ночной птицы Гоиро, была она сильнее матери и сильнее отца.
Так лежала во мраке женщина-свет и рожала страх, боль, ненависть, отчаяние, трусость, болезни, зависть. И мелкие демоны после каждого плода сыпались из ее чрева, треща и кривляясь под покровом темноты.
А отец-ветер ничем не мог помочь, потому что решили оба, и оба назначили так, что решение это бесповоротно: если пришли роды, то дело всегда идет от начала к концу и никогда иначе. Потому сидел он рядом, закрыв рукой лицо, и только стонал время от времени. И под каждые его стон женщина рожала еще – злобу, бессилие, жестокость, жажду мести, слепую ярость, уныние. И все это вперемешку с мелкими демонами, которые тут же разносили рожденных по миру и прятали в каждом углу, под каждым кустом, и каждым деревом. А знаешь зачем, а?
Маур закрыл рот. И, вздыхая, уныло ответил:
- Чтоб, как тени. Когда придет день, чтоб они не уходили вместе с ночью. Да?
- Да, – медленно и слегка удивленно подтвердил Карума. А про себя усмехнулся с упреком, ну что, старый, видно, настало время тебе каждому слову щенка удивляться. Потому что это такой вот щенок.
И когда, наконец, в чреве женщины иссякла темнота, первенец птица Гоиро сложила огромные крылья и оглядывая новый мир, полный вперемешку света и теней, каркнула:
- Я буду владеть миром, потому что лишь меня слушаются младшие. А если не так, то и мир кончится. Я нашлю тьму на свет, и она проглотит сделанных, потому что они и так уйдут, а мои братья и сестры будут рожать себя снова и снова.
Лежа, ужаснулась светлая мать, и взялась за лицо слабыми руками. Раскачивался рядом ветер-отец, думая в отчаянии, как же теперь быть. И, погладив по волосам чуть живую жену, попросил птицу Гоиро:
- Дай нам родить еще, в последний раз. И если позволишь, мы навсегда уйдем в поверхний светлый мир, за темноту твоих крыльев и не будем мешать миру жить, таким, каков он стал.
Засмеялась, закаркала птица, щуря острые злые глаза.
- Да что вы можете родить еще? Посмотри на свою жену, ее руки ослабели, делая мир, а чрево иссякло, рожая. Какую мелочь еще не найти в новом мире, моем мире?
- Позволь. Один только раз!
И он лег рядом с женой, баюкая ее и целуя мокрые от боли волосы.
Ничего не боялась птица Гоиро, ведь силы ее, удесятеренные сонмом теней, казались ей безграничными. И тогда женщина напряглась и из последних сил родила последнее, чего не было, а больше она уже не могла рожать, никогда.
Когда между бедер ее раздался писк, мужчина сел, и приподнял ее, чтоб посмотрела на последышей. Было их двое. Двух человеков родила женщина-свет. Точно таких, как родители, только крошечных, как божественное зернышко проса. С головами такими маленькими, что можно было раздавить их пальцем, а уж ручки и ножки были им почти не видны.
И снова расхохоталась птица Гоиро, поворачивая набок голову, разглядывая мелкоту черным блестящим глазом.
- Это твои выпрошенные? Ну, пусть живут. И плодятся, как прочее. Разве смогут мне навредить!
Но заметив на лицах первых богов непонятную тень улыбки, щелкнула клювом.
- Лишь одно я подарю твоим последышам, мать темноты. Свой цвет. Будут черными, как я, их владетель и повелитель. И тогда не трону, пусть живут.

Взмахнула крыльями, поднимая ледяной северный вихрь, и в нем, кружась, исчезли первые боги, заброшенные в блистающую высоту, откуда землю и не разглядеть. Горько плача, летела все выше женщина-свет, и хмуро молчал, летя рядом с ней, мужчина-ветер. Потому что родив человеков, первые боги дали им светлый цвет надежды. Их надежды на то, что всегда люди будут стоять на защите света. Но птица Гоиро отобрала надежду, и теперь, если идут люди из своей людской жизни в верхние воины, то лишь в темную армию первенца мира – ночной птицы Гоиро.
- Потому людям лучше жить обычную земную жизнь и не задирать голову к светлым богам, – ворчливо и буднично закончил сказку старик, – а то полетишь, весь в надеждах, и все равно попадешь к птице ночи, да будет гнездо ее теплым, а птенцы толстыми.

***
- И чем сильнее захочется к свету, тем быстрее заберет тебя птица Гоиро, – договорил мальчик и опустил голову, думая.

Мне всегда хотелось заглянуть вглубь веков и понять, как же там жили. Я когда читала свои стихи в театре Херсонеса, в настоящем греческом театре, ощущала эту мощную силу из глубины веков.

И вот читаю “Княжну” – и попадаю в комнату греческого дома, в женскую комнату, в комнату жену – и так здорово, все так светло, прозрачно, так явно, Лена будто открыла туда дверь – и опять это ощущение, что ты попал в этот мир, очень реальный, зримый, что ты сам, будто посвященный, тебе дали это право, просто взяли и открыли двери к тайнам времен.

А ты ничего для этого и не делал, не проходил никаких инициаций, ты просто взял и начал читать книгу, ты просто читатель Но видимо, не просто, ибо инициацию читателя ты прошел уже очень давно, и теперь это такой кайф, такое наслаждение оказаться в мире Лениного романа! Тайн очень много!

Если в прежнем Ленином романе “Татуиро” рядом жили люди и демоны, в мире современном, Лена взяла жесткий пласт 90-х годов и в Крыму, и в Москве, это был период правления демонов-людей, они захватили реальный мир, и у Лены это все было так реалистично, так жестоко.

Лена не фантаст ни в коем случае, Лена во всем такой реалист, она, видимо, соблюдает некую условность жанра, но жанра не книжного, не форматного. Некую условность Лене диктует реальность, реальность ее произведений, там такая суровая правда жизни, ее, кстати, не встретишь в романах писателей, чьи произведения жестко обусловлены рамками книжного жанра. У Лены правда повествования диктует законы жанра. И вот “Княжна”! Так классно! Жизнь людей и их богов, не демонов, в этом романе в жизнь людей входят их боги и их тайны. Не знаю, где Лене удается брать материалы, которые известны только посвященным определенных культов, но здесь очень много тайн открывается. Когда об этих жреческих тайнах пишет, например, служительница культа, как Дион Форчун, например, это понятно.

А здесь Лена талантом своим приподнимает завесу.

Ссылка на романы Елены Блонди

Источник

Книга первая “Княжна” (тут ссылка почитать и скачать)

Посвящается моему брату, просто так, по той причине, что я его люблю и хотела бы подарить ему что-то большое-дорогое-вкусное-красивое, но у меня есть только то, что я пишу.
Книга вторая “Нуба” (тут ссылка почитать и скачать)

Посвящается прекрасной моей Квинто Крысе, потому что она меня держит и держит, низкий ей поклон и горячая благодарность.

Книга третья “Хаидэ” (тут ссылка почитать и скачать)

Посвящается прекрасному моему другу писателю Дженни Перовой.

По объему вся трилогия тянет на пять нормальных романов. Писала я ее восемь лет, с 2006 года по 2013, и в 2014 закончила первую чистовую правку.
Конечно, я успела написать еще гору слов, получается, что “Княжна” была фоном ко всем моим прочим романам, и к “Татуиро”, который я начала раньше и решила дописать его, отложив роман о степной княжне. И к реалистическим более поздним – дилогиям “Судовая роль\Ястребиная бухта” и “Инга\Инга (мир)”, да что тут перечислять, я много написала.
Я понимаю, что читать меня будут те, кто меня уже читает, а новых читателей продолжает отпугивать буквально все – от псевдонима до количества написанных мной за довольно короткое время больших текстов.
Но когда пишешь всерьез, обе стороны влияют друг на друга. Автор на свою работу и работа на автора.
Я написала книги так, как я хотела их написать, не прогибаясь под спрос и актуальность, требования издательств, форматы и желание получить деньги. И со мной ничего плохого, кроме хорошего, не произошло.
И если мне не суждено заиметь множество читателей, мне вполне хватит тех, кто понимает, что именно я пишу и радуется тому, что я есть.
Им тысяча моих благодарностей от Елены Блонди, написавшей на сегодняшний день четырнадцать книг (это я сходила на страницу и дважды пересчитала), на самом деле немного больше, так как пара-тройка книжек ну очень большие, да еще рассказы лежат на отдельный сборник )))
Я очень-очень рада, что вы у меня есть.

Лена Блонди

PS. Ах да, у меня есть аннотация, я опять же понимаю, ссылки нынче мало кто открывает, так что вот она, прямо тут:

Очень фантастическая, очень волшебная и очень псевдоисторическая сага о степной княжне Хаидэ, женщине, не имеющей собственной предначертанной судьбы, о ее племени, и о ее жизни в эллинском полисе на морском побережье, о богах, что сталкиваются друг с другом в местах, где смешиваются племена и народы, и о том, как влияют друг на друга три мира – нижний, полный темноты, верхний, где царствуют боги. И срединный, в котором и происходят главные битвы, всегда.
Основной жанр книги – роман-парабола, и в нем нет нужды искать точных исторических соответствий, главное в нем – внутреннее состояние человека, испытания духа и работа души. Что не мешает роману оставаться сагой, полной приключений.
———–

Это ссылка на страницу с прочими книгами

Теперь нужно каким-то образом отдохнуть и отвлечься. Надо вспомнить, отвлечься это как…

51 ЭПИЛОГ

В славном торговом городе Стенгелисе не спала старая Карса. Сидела у большого стола, поставив перед собой на скатерть блестящие сафьяновые сапоги, совсем новые – и не поносил ни капельки, ушел… Да лучше бы обокрал, забрал сверток с монетами, ведь знал, где лежит. Но взял только свою разбитую цитру, не променяв ее на преданную любовь. Да пусть бы спал с ними обеими – и с Зелией тоже, а может, женился бы на Зелии, и Карсе досталось бы нянчить внуков, не больше того. И то было бы счастье. Но ушел, босой, ночью. Она погладила сапог, и, услышав, как затопали по лестнице легкие башмачки дочери, быстро сунула мужскую обувку в раскрытый мешок на полу. Надо бы продать. Но пусть будут, а вдруг вернется, сядет на расстеленное покрывало рядом с новым навесом, отхлебнет из кувшина холодной простокваши. Споет, как пел. И станет Карсе тихое счастье…

В квадратные окошки большой комнаты смотрели на большую немолодую женщину лица трех небесных богинь: Уаппис – с кошелем на широком поясе, Закла – с чашей врачующих трав, Гарида – с обнаженной для мужчин грудью. И позади них смотрел на звезды их муж Стенге, потому что негоже мужчине-богу волноваться мелкими нуждами смертных, пусть холят их жены, а его дело говорить со звездами. И – наказывать отступников.

Не спала в большой каменной комнате рабынь девочка Мератос. Затеплив крошечный огонек светильника в углу под лавкой, заползла туда с головой и, нашарив в кожаной торбе зеркальце, примостила его к стене, разглядывая короткий нос и круглый темный глаз, с ресницами, накрашенными жирной краской. Она ждала, и, когда стих пьяный гомон последних гостей высокого господина Теренция, дунула на огонек и, выползая из-под лавки, оправила на бедрах короткий хитон, подаренный ей княгиней – красный, с черной вышивкой по подолу. Оглядываясь на спящих, прокралась к двери и вышла, пробираясь за колоннами перистиля в коридор, ведущий к спальне хозяина. Не заметив, что лежащая на полу Гайя подняла гладко причесанную голову, глядя черными пристальными глазами вслед танцующей походке Диониса, увлекающего за собой глупую девчонку.

В самом сердце паучьей горы двое мальчиков не давали спать усталой Теке, кричали, надувая багровые щеки, и она, зевая и шепча ласковые сердитые слова, ловко расстегнула подмокшую спереди рубаху, выпрастывая обе тяжелые груди, сунула в маленькие рты набухшие темные соски. И, покачивая на коленях младенцев, с вызовом поглядела на сидящего у входа в пещеру стража-жреца.
Жрец разглядел над лохматой головой Теки раскинутое восьминожье коленчатых лап лунной Арахны и, нахмурясь, приложил руку к груди, чтоб успокоить себя щекочущим касанием серого дыма – царя пустоты без богов.

В странной зыбкой полутьме, сидел, скрестив ноги и положив на колени ладони, старый могучий мужчина, с широким лицом, обведенным подстриженной седой бородой. Сбитая на затылок шапка, увенчанная хвостом серебряного лиса, открывала большой лоб и черные брови над глубоко посаженными узкими глазами. Мужчина смотрел перед собой, морщась и напрягая глаза. И увидев, как посреди темноты светится силуэт тощего сутулого старика в остроконечной шаманской шапке, вздыхал облегченно, подаваясь вперед. И замирал, растерянно шаря глазами по густому, как черное молоко, мраку – пустому и безмолвному. А высоко вверху, падая в облака и возносясь над ними, светились опущенные к темноте лики воинов, тех, кто ушел, но навсегда остался с племенем Зубов Дракона.

На берегу мелкого просторного моря, родящего царскую рыбу и кидающего на песок во время веселых штормов зубчатые и круглые раковины, не спал бродяга-певец, сидел на корточках над вытянувшейся под обрывом Ахаттой и, оглядываясь на гаснущий костер, пел ей все песни, какие знал – без перерыва, тихо-тихо, еле шевеля губами. Провожал взглядом мужчину в плаще, прошедшего мимо и замершего на белой полосе пены. И убедившись, что тот не услышал, задумавшись, – продолжал петь баюльные песни, поднимая руку и бережно касаясь черных волос на женском плече.

А далеко-далеко от лагеря, дойдя до места, где обрыв длинным языком доставал прибоя, молодая женщина с серьезным лицом снимала с себя мужскую одежду, бросая ее на прибрежные камни. Кожаную рубаху с нашитыми бляхами, штаны, шапку, что болталась за плечами на плетеном шнурке. Положив сверху на одежду короткий меч, пошла в воду, ступая в смутно сверкающие горбы пены босыми ногами. Вытянув руки, черпнула полные ладони черной воды, перемешанной с золотом звезд, и вдруг рассмеялась, опрокидывая их снова в море.
«Нуба…» говорила она себе и слушала сердце, напрягая уши и голову, «Нуба! Мне должно быть плохо и смутно, страшно и непонятно. Но почему так обжигающе радостно то, что я стою тут, по горло в свежей морской воде, дышу ночным ветром-бережником и сейчас поплыву, как ты учил меня, Нуба… Почему все так наоборот?»
Уверенная, что черный раб услышит ее вопрос, она вытянула руки и повалилась в подающуюся под грудью и животом мягкую воду, опускаясь до самого дна, трогая песок с краями ракушек. Оттолкнулась и выпрыгнула из воды, поднимая тучи зеленых светящихся брызг. Упала снова и поплыла в черную бездну, невидимо переходящую в черное небо.
- Нуба! – крикнула в живую, дышащую пустоту.

И за краем земли, ступая с раскаленного красного песка в густую тень влажного жаркого леса, высокий черный мужчина с обритой и вымазанной серой глиной головой остановился, отводя рукой толстую, как змея лиану, унизанную алыми шевелящимися цветами. Прислушиваясь, широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами на неразличимом черном лице. И двинулся вглубь, навстречу мерному рокоту барабанов и шелестящему посвисту маковых погремушек.

Конец первой книги